WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 42 | 43 || 45 | 46 |   ...   | 59 |

«МИРЫ БЕЗ МИРА Сказочно правдивые истории для взрослых ПРИГЛАШЕНИЕ Поэт сообщил человечеству, что любовь и голод правят миром, но лукаво промолчал о направлении - куда ...»

-- [ Страница 44 ] --

Они, как обычно, заспорили. А мы с Иваном участвовать не стали. Мы люди практические. Наши истины рождаются не в споре, а в размышлении. Зато потом мы ни с кем ничего обсуждать не станем. Если мы определим свою судьбу, нас не остановить. Аллах таки ж акбар.

Признаться, после погрома я растерялся. С женщинами воевать - не умею. А с Витей сражаться на кулачках - не та квалификация. Десантник в рукопашной действует автоматически и может в простой драке ударить наповал. Поэтому я согласился с Машей и отнс это позорное заявление в службу безопасности. Там сидели двое лейтенантов моей комплекции. Внимательно выслушали.

Старший сказал: "Опять геофизика. Позавчера одному вашему шофру сломали челюсть на танцах:

десантником себя вообразил. И вот снова десантник…" Второй увидел мою обиду и сгладил: "Ты-то как раз правильно поступаешь. Мы с этим Репкиным поговорим".

На другой день мы уехали домой. И попытались поискать там себе работу. Посовещались, конечно, с Авророй и Сергеем. У него в лесном хозяйстве ничего не было, сам собирался переходить в Газпром и обещал там поспрашивать что-нибудь для меня. Аврора же предложила Маше создать коммерческую медсанчасть на базе е медпункта.

- Если зарегистрировать не удастся, так это даже лучше. Налоги не платить, а народ нас никакой инспекции не выдаст, потому что здоровье дороже. У нас тут жил один старик, знахарь. Лечил за харчи и плевал даже на КГБ, потому что он тамошнему начальнику вылечил жену от бесплодия. Так то при советской власти, тогда строго было. А теперь - свобода, всем на всех плевать.

Это было не очень убедительно, но Машу немного успокоило. Народ в самом деле не выдаст, в этом мы убедились. Кавказцы больше не давали о себе знать. Значит, тоже поверили.

Мы решили, что будем работать в геофизике до конца. Но на следующую вахту уже ехали без прежней радости. А уж точнее - просто с отвращением.

Жизнь вахтовика тем особенна, что не замечаешь, как она проходит. Вроде только что был январь, наши вещички мрзли на улице, а вот уже и снег сошл. И сво имущество мы теперь в конце каждой смены перетаскиваем в старую будку от списанной "элпээски". Она стоит в полусотне метров от караулки, у леса. Зимой туда приходилось после каждой метели чистить тропу. Теперь проще - по травке. Но вс равно неудобно. И глупо - таскать взад-вперд книги, инструменты, одежду, посуду. Но если не таскать, украдут кастрюлю и не захотят о ней даже разговаривать. А вс прочее выбросят на улицу. И жаловаться некому. У начальника смены один ответ: "Это ваши проблемы". Утром он отправляет нас на машине из общежития, а через сутки та же машина привозит на склад "каштанок", а нас увозит. Минимум контактов - вот вс, что для нас "могли сделать". Ну и чрт с ними. Нам работать до осени.

Но огород мы вс же засадили: топинамбур, чеснок и лук-батун вылезли сами, укроп - тоже с прошлого года, а картошка семенная ждала с осени, куда ж е девать… У Ивана любимая поговорка:

"Помирать собирайся, а жито сей". "Каштанки" уже ничего сеять не стали, но и к нашим грядкам не лезли. Впрочем, мы на эту тему посмеивались: устоят ли они перед горохом, когда нальются стручки? Черноватый получался юморок.

Но у нас последнее время вс как-то чернело и в таком виде входило в привычку. Иван даже пошутил: "Как на войне". А я подумала: "Только теперь мы с тобой по одну сторону фронта".

Впрочем, не было тут фронта, как не было его и в Чечне. На то и гражданская война. Размышляя таким образом, я додумалась до того, что гражданская война - это совсем не обязательно перемещения войск и стрельба. Гражданская война - это состояние людского духа. Это ненависть, которая висит в пространстве и отравляет души. В общем, если бы получила диплом врача, то работать бы мне с Мишкой в одном диспансере.

А Иван начал писать стихи. Они поначалу получались какие-то трагические:

Пускай борьба проиграна сейчас И лягут крылья в новую могилу.

Мы завещаем тем, кто после нас:

- Лишь притяженьем мерьте вашу силу.

Потом перешл на любовную лирику. Дарил е мне, и я гордилась, потому что это были настоящие стихи, не то что в тетрадке Матильды:

Прекрасен рот, которым пьшь Ты росы.

Прекрасна та роса, которую Ты пьшь.

Чудны Твои глаза, распахнуто-раскосы.

Прекрасен этот мир, пока в нм Ты жившь.

При этом он говорил, что единственная настоящая религия - это любовь человека к человеку. В ней нет страха и есть вера, которую можно потрогать. Я спросила:

- Потому ты и пишешь меня с большой буквы?

Он засмеялся:

- Если бог есть, то он, конечно, женского пола!

Я спросила:

- А как тогда быть с "каштанками"?

Он ответил вполне серьзно:

- А чем божьи экскременты лучше человеческих? Что с ними делают?

Я сказала, что цивилизованные хозяева ЭТИМ удобряют почву на огороде. И тогда он выдал философскую концепцию, до которой, по-моему, никто, кроме него, не додумался:

- Ты не находишь, что главная черта в человеке - негативизм? Когда он жил в пещере, то старался устроить свой быт покомфортнее, а когда стал жить в современных условиях, его потянуло обратно в пещеру.

- Хочешь сказать, что у "каштанок" такое стремление к разрушению - от лишнего комфорта?

- А разве нет? Социальная патология!

Я позавидовала. Ведь это у меня было почти высшее образование, это мне полагалось создать такой изящный термин - социальная патология. И я сказала об этом Ивану. И мы посмеялись. А потом я ему возразила. Я сказала, что в социальном смысле он, конечно, прав, но вот с точки зрения психиатрии вс получается с этими дамами гораздо проще. Мы тут имеем редкую случайность, когда судьба зачем-то объединила сразу трх врожднных вандалов. В одиночку такой урод шалить открыто не решается, а если рядом такой же, да ещ начальник содействует, потому что сам вандал… Иван снова засмеялся и признал, что наука права, как всегда. И сочинил по этому поводу стишок:



Увы, нет истины нигде:

Ни в жизни нет, ни даже в смерти, Нет ни в безделье, ни в труде Нигде, ни в чм - вы мне поверьте.

Ищите истину в вине, Ищите в трезвости железной, В любви ли, в ненависти - нет!

В уме, в безумье - бесполезно.

Нет истины, поверьте мне.

Ни в белом нет е, ни в чрном, Ни на Земле, ни на Луне Нет! Эта истина бесспорна.

Я спросила лукаво:

- Как же это - в любви нет истины? Ты ведь другое говорил… Он честно признался, что в данном случае пошутил - из скромности и для красного словца:

- Именно этого слова просил текст. Но психиатру поэта никогда не понять.

И мы снова смеялись. И я удивлялась - уже не как врач, а просто как жена поэта: сколь велик в человеке природный запас прочности, если и в отчаянном положении он может видеть смешное. Но тут же подумала, что вс на свете надоедает, особенно отчаянное положение. И не такое уж оно отчаянное, если привыкнуть. Сказала об этом Ивану. Он согласился. Но тут же сказал, что лучше не привыкать. Лучше ломать ситуацию, чтоб не у нас кости трещали, а у не. Что возьмшь, десантник.

- Ты же сама меня этому научила. Я ведь справился с болью.

Но зрачки у него при этом были расширенные. Ему было вс ещ больно.

Писать стихи человек начинает, конечно, в потрясении. Чем естественнее потрясение, тем искреннее стихи. Это я вывел для себя как оправдание: почему необразованный Ванька из сибирской деревни вдруг начал думать в рифму. Пришло даже стихотворение на эту тему:

Бывает, жить невмоготу, И голова гудит, как с браги… Но пальцы тихо на бумаге Из строчек что-то там плетут, И в ритме слабого движения, Как в колыбельном хороводе, Слабеет горечь поражения, И раздражение уходит, Спокойной силой тело полнится, И нет непонятых стихий… Когда вам надо успокоиться, Попробуйте писать стихи.

Это были слабенькие вирши, я скомкал листок и бросил в печку. А спичку вслед не бросил.

Наутро мы сдали смену и уехали в общежитие. Маша поставила на подоконник очередную свою картинку, которую мы назвали "Последняя вахта мая", и завалилась спать. Мы жили в тесной комнатке, где едва помещались две узеньких койки и тумбочка. Удобство было всего одно: тонкая стена у моей койки выходила не к соседям, а к лестничному пролту. Когда Маша перебиралась ночью ко мне, в соседней комнате ничего НАШЕГО слышать не могли.

Мне спать не хотелось. Ночь прошла на дежурстве в каком-то полубреду. В голове метались какие-то рифмы и образы, а простреленные внутренности грызла боль. Хотелось воздуха. К тому же за стеной бормотал телевизор. Я запер Машу своим ключом и ушл из послка по шоссе, которое вело к нашему складу.

На воздухе в самом деле полегчало. Я шл по левой обочине и вежливо отмахивался от водителей, которые обгоняли и сигналили: не надо ли подвезти? Я шл, конечно, не на склад. Ещ был жив "вигвам" нашего друга Лвы, и мне захотелось посидеть там, повспоминать. Ведь это он заразил меня стихами. Он-то был настоящим поэтом. Читал мне вс, что сочинял. Называл меня благодарным слушателем. И моя критика ему нравилась: "Хорошим читателем быть ничуть не легче, чем хорошим писателем". Теперь к "вигваму" уже подбирались "каштанки": жаловались начальнику смены, что, мол, не положено быть строениям в зоне охраны. Очередная нелепость сошедших с ума баб.

Если пройти мимо склада по шоссе метров триста и свернуть на боковую дорогу, то ещ через триста метров будет тропа, по которой Лев ходил из "вигвама" за клюквой. Мы все ею пользовались до ближайшего ягодного болота было двадцать минут хода. Я свернул на эту тропу и скоро сидел в "вигваме". Под окном Лев развл когда-то настоящий цветник. А теперь на клумбе зияли одни ямки:

Клава с Матильдой перевезли все цветы под свои окна, к общежитию. Об этом я и решил написать стихотворение. Получалась какая-то ерунда:

Возложите венок на мою погребнную страсть.

Украдите цветы для венка, эта кража - ничто.

Каждый проданный вам - это преданный вами цветок.

И цветы, и любовь не дороже купить, чем украсть… Ну и так далее, в этом же духе. Стихи не получались, я злился. Было понятно, что после бессонной ночи ничего доброго не сочинишь. К тому же боль, которая унялась на ходу, теперь, в покое, вернулась. Я уже собрался уходить, как в дверь тихонько постучали.

В это весеннее время вокруг "вигвама" не было ни грибов, ни жимолости, так что и гулять здесь было некому. Я понял, что это "каштанки" случайно разглядели меня на дороге и пошли проверить:

не притаился ли я в "вигваме" перед нападением на склад.

За дверью стояла Матильда. Она имела вид скорее робкий, чем нахальный. Смотрела под ноги и ковыряла палую хвою носком сапога. Она стеснялась такой обуви, потому что была в нарядном длинном платье и вся накрашенная, но без сапог к "вигваму" не пройти. Я грубо спросил:

- Можно войти?

Она спросила робко, а руки держала в карманах. Я подумал: "Шут с тобой, смотри и запоминай, что стащить здесь нечего". А вслух спросил:

Она вошла вслед за мной, огляделась и хотела сесть, но передумала. Я тоже стоял. Она вынула руку из кармана и показала мой листок из печки, разглаженный и аккуратно сложенный.

- Это ведь твои стихи.

Я про себя чертыхнулся, но кивнул. Она сказала, что тоже пишет стихи и хочет их мне показать.

Я уже знал, как она пишет, и чувствовал себя очень по-дурацки. Ни как хозяин дома, ни как мужчина, ни как поэт, наконец, я не мог отказать даме, которая пришла в гости со стихами. А отказать очень хотелось. Да просто хотелось е придушить. Свернуть эту цыплячью шею. Из-за такого напряжения усилилась боль внутри. Но я уже кивнул.

Она вынула вторую руку. В ней был зажат второй листок.



Pages:     | 1 |   ...   | 42 | 43 || 45 | 46 |   ...   | 59 |