WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS


Pages:     | 1 |   ...   | 75 | 76 ||

«Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О С Е Р И Я С О Ц И О Л О Г И Я П О Л И Т О Л О Г И Я СОЦИОЛОГИЯ ВЕЩЕЙ СБО Р Н И К С ТАТЕ Й П ОД Р Е Д А ...»

-- [ Страница 77 ] --

Однако и после того как слово «социальная» вычеркнуто, проблема конструкции остается острой. Дело, очевидно, не в наследстве, оставленном критической социологией, не в недостатках наших собственных исследований случаев (case studies) и не в продолжительности «научных войн». Проблема коренится во внутреннем механизме самой конструкции. Трудности конструктивизма обусловлены невозможностью объяснить построение чего бы то ни было — даже простейшей лачуги — с помощью строительной метафоры в том ее виде, который общественные науки ей придали. В ней непригодно все: роль, данная строителю, или создателю, роль, написанная для материальных сущностей, роль прочной и долговечной, необходимой или, наоборот, случайной постройки, образ ее исторического или внеисторического характера. Если бы каменщик, архитектор, или Поросенок захотели что-нибудь построить, руководствуясь конструктивистской теорией деятельности, сооружение было бы обречено.

Попробуем измерить глубину неадекватности понятия «конструкция», даже если после этого спасение конструктивизма окажется еще более безнадежным. Во-первых, сомнительна роль, которую конструктивизм отводит создателю (maker). Подразумевается, что создатель — это агент, который сам руководит собственными действиями.

Я использую нейтральный термин «агент», потому что в роли архитектора-строителя могут выступать не только люди, но и общество, природа, силовые поля или структура. Когда мы говорим: «это конструкция», мы имеем в виду: «это было построено некоторой действующей силой (agency)». Теперь возникает вопрос: что собой представляет эта сила? Если мы согласимся, что она — всемогущий творец (creator), управляющий всем, что создано из ничего, тогда мы, конечно, не сможем достичь реалистичности в описании процесса построения настоящего сооружения. Даже если некоторые архитекторы склонны отождествлять себя с Богом, они не настолько безрассудны, чтобы утверждать, что творят ex nihilo (Yaneva 2002). Наоборот, рассказывая о собственных достижениях, архитекторы не скупятся на разные словечки для разъяснения процесса строительства.

Они толкуют о том, как «пришли» к решению, как им «мешали» другие постройки, как их «ограничивали» заинтересованные лица, как они «руководствовались внутренней логикой материала», «были вынуждены учитывать» условия местности, «вдохновлялись» идеями коллег, «считались» с состоянием архитектурного искусства и т. д.

(Koolhas and Mau 1995). Ни один архитектор — даже самый передовой и смелый — не является Творцом в той степени, в какой является им Господь. Архитекторы стараются подчеркнуть именно «восприимчивость к разным ограничениям, из которых рождается и начинает жить самостоятельной жизнью проект». И если мы внимательно вслушаемся в их наиболее скромные высказывания, значение «действующей силы» перейдет от «всемогущего создателя» ко множеству «вещей», «агентов» и «актантов», с которыми они разделяют ответственность за совершаемые действия.

Если же вместо архитекторов, этих «свободных» художников современности, мы возьмем инженеров, то коннотации слова «создание»

(making) еще быстрее заставят нас перейти от создателя к материи. Когда инженеры объясняют принятие практических решений в непредвиденных ситуациях, они делают акцент именно на воспитании чуткости к неожиданным свойствам и особенностям материалов. Им и в голову не придет рассматривать себя в качестве наивных детей, которые думают, что весь мир подчиняется их капризам5. А вот на что слово «создание» вообще не указывает — так это на полновластного актора. Критическая социология парадоксальным образом использует понятие конструкции. С его помощью она доказывает, что вещи суть не простые и естественные данности, что они — продукт некоторого рода человеческой социальной изобретательности. Однако чуть только покажется метафора «производства» (making), «создания» (creating), или «конструирования», как сразу же на первое место выходят разного рода актанты, с которыми производитель, создатель, или конструктор должен разделить деятельность, и над которыми он никогда не властен в полной мере. В конструктивизме интересно именно отрицание того, что на первый взгляд содержит в себе данное понятие: не существует такого производителя, создателя или конструктора, о котором можно было бы утверждать, что он властвует над материей. Обнаруживаемая здесь неопределенность охватывает и то, что строится, и того, кто ответствен за неожиданное возникновение новых свойств подручных материалов.

5 Этому можно найти множество иллюстраций в (Suchman 1987); (MacKenzie 1990);

(McGrew 1992); (Lemonnier 1993); (Bijker 1995); (Petroski 1996).

Абсурдно использовать слово «конструктивизм» без учета этой неопределенности, играющей столь важную роль в процессе строительства.

Второй неудачей конструктивизма является концепция «строительного материала». Если портрет строителя был написан нереалистично, будьте уверены, что и образ материала выйдет довольно бледным. Эти образы тесно связаны между собой, как мы увидим далее. Конструктивистские сценарии предписывают вещам только три роли: роль напористой безудержной слепой силы, роль опоры для прихотливой человеческой изобретательности и роль источника некоторого «сопротивления», оказываемого действиям людей. Первая роль взята из сценария «творения ex nihilo», только вывернутого наизнанку: вещи в нем наделяются той же неправдоподобной способностью, которая ранее приписывалась их создателю; они выступают в качестве абсолютной силы, все себе подчиняющей. Вторая роль исключает саму возможность «агентности» вещей — созидающий и абсолютно свободный человеческий разум придает им многоразличные формы. Третья концепция вещей отличается от предыдущей лишь добавлением некоторой толики сопротивления, достаточной для того, чтобы преподнести создателю небольшой сюрприз, тогда как сам создатель (непременно «он») остается полновластным хозяином материи. И для завершения этого грустного перечня добавим сюда еще комическую роль вещей-существующих-только-ради-того-чтобы-доказать-что-мы-не-идеалисты. Подобная роль была впервые предписана вещам Кантом, и с тех пор много раз воспроизводилась философами вплоть до Дэвида Блура включительно: вещи существуют, но лишь в жалком образе молчаливых стражей, держащих щит с девизом: «Мы отрицаем, что мы отрицаем существование внешней реальности» (Bloor 1999). Видимо, это единственная роль, которой заслуживают несчастные «вещи в себе».



Всем возомнившим о себе конструктивистам должно быть стыдно:

для вещей не нашлось ни одной роли, в которой им отдали бы должное. Первый сценарий представляет материю в образе хозяина и господина, согласно второму, она — просто сырой песок в песочнице, в третьем — ее «сопротивление» служит лишь поводом для демонстрации нашей собственной силы. Но с помощью этих теорий невозможно объяснить даже такие простейшие операции как выпечка кекса, плетение корзины или пришивание пуговицы, не говоря уже о возведении небоскреба, открытии черных дыр или принятии новых законопроектов. Большинство споров по поводу «реализма» и «конструктивизма» напоминают коробку с детскими игрушками, в которую до ровного счета добавляются «чашки», «подставки», «кошки» и «черные лебеди». Будем серьезны: если слово «конструктивист» вообще что-нибудь означает, то исключительно благодаря отсылке к действующим силам (agencies), не ограничивающимся такими глупыми и инфантильными ролями. Конечно, они действуют, упорядочивают и сопротивляются. Конечно, они эластичны. Но интересно не это, а занимаемые ими позиции «посредников» (Latour and Lemonnier 1994).

Парадокс состоит в том, что критики сохраняют только три или четыре пункта в описании тех процессов, для которых у художников, ремесленников, инженеров, архитекторов, домохозяек и даже детей в детских садах имеется богатейший словарный запас. Очевидно, Джанбатиста Вико своими руками не строил, поэтому он верил, что все им сделанное было «полностью известно». Я никогда не встречал ученых за лабораторным столом, довольствующихся выбором между «реализмом» и «конструктивизмом» (исключая, конечно, те эпизоды, когда они участвуют с зажигательными речами в научных войнах). Покажите мне хотя бы одного художника, который смог бы оклеветать свой материал, назвав его «беспредельно эластичной» глиной — так может поступить кто угодно, но не гончар (Geslin 1994). Покажите мне хотя бы одного программиста, считающего, что он полностью владеет программой, которую пишет. Вы видели когда-нибудь повара, который, рассказывая про сырное суфле, определял бы его тончайшую подрумяненную субстанцию с помощью таких понятий, как «эластичность», «сопротивление» и «простое подчинение силам природы»? «Строительство», «создание», «конструирование», «приложение усилий» — использование этих слов всегда предполагает восприимчивость к требованиям материала, к запросам и принуждениям конфликтующих сил (agencies), ни одна из которых в действительности не является полновластной7. И уж точно не полновластен создатель (maker), которому день и ночь приходится нести ответственность за то, что Этьен Сурио великолепно назвал «ин-ставрацией», «установлением», или «l’uvre а faire» (Souriau 1935, 1939).

Можем ли мы объяснить конструирование (неважно, со стороны создателя или со стороны созданного), с помощью теории деятельности, полностью противоречащей всем нашим действиям? Да, мне известен плохой пример, который уже упоминался выше: в «сценарии ex 6 Как превосходно показала Bensaude-Vincent (1998), физика поверхности не прожила бы и минуты с таким бедным материалистическим словарем. То же не раз подчеркивал и Гастон Башляр.

7 Согласно Jullien (1995) похожие идеи были намного раньше сформулированы в Китае.

nihilo» Создатель, играя с пылью, глиной и дыханием, сотворил явно нечто посредственное. Но не потому, что Он был первым «социальным конструктивистом», изобретающим все, что угодно, по капризу Своего воображения и мы теперь вынуждены следовать его примеру.

Может быть, вместе с изгнанием из Эдема мы утратили смысл истории о Создании? Не только должны мы «трудиться в поте лица своего» и «рожать детей в муках», но и обречены на непонимание подлинного значения работы конструирования и создания. «Отныне непонятен тебе смысл Божественных действий». Неужели мы навсегда связаны первородным грехом ошибочной подмены конструктивизма «социальным» конструктивизмом?

В Эдем возврата нет. Но что если возможно все же восстановление некоторых потерянных свойств исходной идиомы конструктивизма?

Конечно, при условии, что мы сможем избавиться от проклятия, парализующего наши языки всякий раз, когда мы пытаемся заговорить.

Для этого мало сделать то, что сделал я — стереть слово «социальный», перераспределив роли действующих сил и добавив некоторую неопределенность идеям создания и создателя. Для спасения конструктивистского способа изъяснения от нас требуется совершить еще более трудный шаг: нужно «вернуться к практике», обеспечив всему вышесказанному практическую применимость, но именно тем способом, которому изощренные версии конструктивизма препятствуют.

Когда архитекторы, каменщики, градостроители или жильцы рассказывают о спроектированных, возведенных, обустроенных или заселенных ими постройках, они всегда говорят об объеме выполненных работ — именно объем работ служит залогом прочности и удобства здания. Для них, таким образом, кропотливая работа и сама постройка, стоящая независимо от своих создателей, суть одно и то же, при условии, конечно, что все сделано добротно. В их имплицитной бухгалтерии в столбец «кредит» заносится их собственная работа и прочность строения, в столбец «дебет» — все, что было плохо спроектировано, спланировано и построено, и что поэтому является опасным, ненадежным, незаконченным, уродливым и незаселенным. Однако жуликоватые конструктивисты навязывают им книгу записей с совершенно другими подсчетами. В ней все, относящееся к зданию, которое существует независимо от своих создателей, вписано в колонку «кредит», а работа, проделанная для его возведения, — в колонку «дебет». Даже компания «Enron» и Артур Андерсен не осмелились бы на такую подтасовку. А ведь именно это мы и делаем, когда от языка практического конструирования переходим к языку теоретического конструктивизма.

Мы обманываем, лицемерим и ведем двойную бухгалтерию.

Подобная измена конструктивизму как раз и была оспорена исследованиями науки. Говоря языком практикующих исследователей:

факты становятся независимыми от действий ученых именно потому, что ученые работают и работают хорошо (Latour 1996). Но как только они оглядываются на уже проделанную работу или попадают под влияние какого-нибудь философа-реалиста, они начинают подделывать свои учетные записи и выводят два разных списка — один для независимой реальности фактов («кредит»), другой — для повседневной, человеческой, социальной и коллективной работы, которую сами же совершили («дебет»)8. Глупое занятие, во-первых, потому что слово «факт» еще хранит следы прежней интерпретации, грубо подчищенной — «les faits sont faits»; во-вторых, потому что из-за подобной манипуляции ученые теряют свой собственный тяжелый труд, который переходит в дебетовый столбец; и в третьих, потому что они лишают себя возможности подавать на гранты, ведь согласно их подтасованным гроссбухам, они станут тем успешнее в достижении истины, чем меньше будут работать, чем меньше будет у них инструментов, коллективов и возможностей для конструирования… Независимая реальность одиноко стоит на одном берегу, а они пребывают на другом, и непроходимая пропасть разделяет их. Но существует еще и «в-четвертых», которое действительно лучше всего раскрывает нелепость такого лицемерия. При двойной бухгалтерии исчезает различие между хорошей и плохой наукой, между хорошо и плохо разработанными экспериментами, хорошо и плохо сфабрикованными фактами, 8 Будучи вдохновленным (или, скорее, зараженным) антифетишизмом критической теории, я не заметил этой подмены в «Жизни лаборатории». Я решил, что продукт, изготовленный руками ученых (сфабрикованные факты) становится тем, к чему ни одна рука не прикасалась (невыдуманные факты), и поэтому ученые как заправские фетишисты должны были выворачивать наизнанку причинно-следственные связи, выдавая то, что они сделали, за причину собственных действий. Но они были правы… и я был прав: да, подмена действительно происходила, но она заключалась в отказе от первой системы учета («чем больше работы, тем больше автономии у результата этой работы») в пользу второй («вы должны выбрать между работой и автономией результата»). Однако чтобы обнаружить подмену, мне потребовалось проникнуть в самую суть антифетишизма, который и по сей день остается основным продуктом критической теории.