WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 33 |

«В. М. Массон ВВЕДЕНИЕ: ДОУРАРТСКИЕ ДРЕВНОСТИ КАВКАЗА – ПУТИ ПОЗНАНИЯ И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ В XIX и начале XX веков стремительно развертывалось познание ранее почти ...»

-- [ Страница 1 ] --

В. М. Массон

ВВЕДЕНИЕ: ДОУРАРТСКИЕ ДРЕВНОСТИ КАВКАЗА –

ПУТИ ПОЗНАНИЯ И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

В XIX и начале XX веков стремительно развертывалось познание ранее почти

забытой эпохи в истории человечества – эпохи древневосточных обществ. Одним из

звеньев в этой цепи познания стало открытие урартской цивилизации. Часть Закавказья в VIII–VII вв. до н. э. была включена в состав этого древневосточного государства, и урартские древности, первоначально надписи, а затем и другие виды памятников были обнаружены в ряде мест региона (Пиотровский 1944; 1959). Вместе с тем новые находки показывали, что здесь в доурартскую эпоху развивались местные, достаточно высокоразвитые культуры.

К сожалению, в археологии Кавказа не получила особого развития историографическая традиция, в отличие, скажем, от среднеазиатской археологии, где это направление активно развивалось, в частности, ташкентской археологической школой и представлено целым рядом исследований, в том числе и диссертационных, как общерегиональной, так и более локальной тематики (М. Массон 1956; Лунин 1958;

Литвинский 1954). На Кавказе, помимо деятельности местных исследователей, по большей части бывших в основном любителями, в дореволюционное время важное значение имела организация музейных собраний, в первую очередь Кавказского музея, ныне Государственного музея Грузии. Большую роль сыграл проведенный в 1881 г. в Тифлисе V Всероссийский археологический съезд. Как справедливо отмечал Б. Б. Пиотровский, “кроме тесной связи, установившейся между кавказскими археологическими учреждениями с московским археологическим обществом, съезд своей популяризацией древних памятников Кавказа возбудил интерес к древностям в широких кругах кавказской интеллигенции” (1949: 7). Московское археологическое общество, помимо экспедиционных работ, начало даже выпуск специальной серии “Материалы по археологии Кавказа”, где, кстати, был выпущен свод урартских надписей (Никольский 1911).

После революции, с образованием отдельных республик в Грузии, Армении и Азербайджане начался в сфере археологии подлинный информационный бум, набиравший начиная с 30-х годов все большие темпы. Он резко оборвался с распадом СССР и образованием независимых государств, которые, как и все СНГ, хотя, быть может, и в большей мере, стали погружаться в трясину экономического спада и политических неурядиц. Сведения о новых экспедиционных открытиях регулярно публиковались как в виде предварительных сообщений, так и в виде внушительных монографий. Так, например, можно отметить крупноформатные издания серии “Археологические памятники Армении”, публиковавшейся на довольно высоком полиграфическом уровне. Вместе с тем, получали все большее распространение издания на грузинском, армянском и азербайджанском языках с русскими и английскими резюме, а порой и вообще без таковых. Это безусловно разрывало научное пространство, возводило информационные барьеры на пути оперативного общения, шедшего порой лишь на уровне иллюстраций и подписей под таковыми.

Ученые соседних республик, изучающие памятники одной и той же эпохи, а порой одной и той же культуры, не могли полноценно пользоваться изданиями своих коллег, не говоря уже о мировом научном сообществе.

Для интерпретации новых археологических материалов первостепенное значение имели вопросы археологической систематики, организации памятников и коллекций в устойчивые блоки как исходные единицы и последующего анализа. Здесь прежде всего следует отметить для доурартской эпохи значимость работ Б. А. Куфтина, не только открывшего выдающиеся памятники, но и положившего начало их систематизации. Таково прежде всего выделение им раннеземледельческой куроаракской культуры и триалетских комплексов или триалетской культуры (Куфтин 1941; 1943). В 60-х годах последовало открытие архаических памятников раннеземледельческой эпохи, обнаруженных в соседних районах Грузии и Азербайджана.

Это привело к появлению двойного наименования новой культуры – Шому-тепе – Шулавери. Так были выявлены яркие культурные явления, охватывающие значительное число памятников и комплексов. В них, вместе с тем, обнаруживались и определенные внутренние различия, восходящие как к хронологическому положению, так и к локальному своеобразию. Для дальнейшей систематики наиболее удобной, во всяком случае на первых этапах, была бы традиционная для отечественной археологии трехчленная система – культурная общность – культура – локальный вариант. Стремление приложить эту схему к северокавказским материалам эпохи бронзы отразилось в появлении понятия майкопская и майкопо-новосвободненская культурная общность. Вместе с тем, совершенно ясно, что одно применение иерархических понятий еще не решает на уровне типологического анализа соответствующего членения материала на устойчивые группировки. В равной мере выделение по физико-географическому признаку локальных подразделений, как это предпринято в отношении куро-аракской культуры (Кушнарева, Чубинишвили 1970), еще не решало вопроса об этих локальных вариантах как устойчивых наборах типов артефактов. Ясно, что необходим типологический анализ всего массива богатейшей куро-аракской керамики и выявление именно на основании типологии керамических провинций. Это и должно привести в конечном итоге к обоснованному выделению в рамках археологической систематики локальных вариантов. В равной мере это касается и выделения археологических культур или культурных общностей. В сводной книге К. Х. Кушнаревой (1993) не без оснований используется понятие триалетской культуры. Намечающиеся в рамках этого огромного пласта временные изменения позволяют говорить о ранних этапах, один из которых, например, З. Э. Махарадзе (1995) выделяет в особую беденскую культуру. Слабая разработка археологической систематики ведет к тому, что один из основных исследователей памятников этого типа О. М. Джапаридзе предпочитает в последнее время осторожно говорить о “культуре ранних курганов” (1996). Триалети – это, разумеется, большое историко-культурное явление, но такое понятие отнюдь не снимает вопроса о необходимости строгой археологической систематики, основанной именно на типологическом анализе. Для памятников Закавказья поры палеометалла такое исследование на уровне современной типологии было предпринято лишь А. Е. Симоняном (1984). Слабость археологической систематики заставляет исследователей пользоваться самыми различными понятиями помимо “археологической культуры”. Например, это и “северо-узерликская группа памятников”, и “памятники типа Кызыл-Ванк” и многое другое. Это тем более печально, что богатейшие коллекции закавказских древностей открывают широчайшие возможности для типологических построений, особенно металлических изделий, что могло бы способствовать не только систематике, но и решению вопросов культурогенеза, генетических и интерлокальных связей и взаимодействий.



Заметной заслугой советской археологии, как части советской исторической науки в целом, является целенаправленная установка на интерпретационные построения. Такова была первоначально довольно упрощенно трактовавшаяся установка на изучение производительных сил и производственных отношений, то есть по существу экономики и социальных структур в древних обществах (Массон 1996: 8). Для кавказского региона характерно особое внимание исследователей к характеристике земледелия и скотоводства эпохи палеометалла. Здесь конкретному анализу способствовали специальное изучение палеоботанических материалов (Лисицына, Прищепенко 1977) и орудий труда методом функционального анализа (Коробкова 1987). Определенные успехи были достигнуты и в изучении различных производств, в первую очередь, керамического и металлообрабатывающего. Эти новые подходы реализуются уже в самой структуре сводных работ. Так, в университетском курсе Б. Б. Пиотровского “Археология Закавказья” (1949) выделены специальные главы, такие как “Хозяйство эпохи бронзы”, “Ремесло эпохи бронзы” и отдельно “Культы и религия эпохи бронзы”.

В этой, в принципе прогрессивной сфере развития интерпретационных построений немалый вред нанесло упрощенное социологизирование и догматизм, организационно закрепляемые безудержной политизацией науки общественного сектора. Дело не в том, что сам по себе определенный поворот к социально-экономическим разработкам был неверен, а в той форме, в какой он стал применяться с середины 30-х годов, которую можно именовать формационным эволюционизмом. Выстраивалось линейное развитие, где за матриархатом должен был обязательно следовать патриархат, за разлагающимся первобытно-общинным строем – рабовладельческая формация.

Перерывы постепенности, а тем более возвратные, попятные движения общественного развития практически не предусматривались. Сама понятийная сетка была примитивно упрощена, поскольку преподносилась в форме директивно утверждаемой схемы, догматическим образцом которой была знаменитая четвертая глава “Краткого курса истории ВКП (б)”, автором которой считался И. В. Сталин.

Психологический менталитет формационного эволюционизма распространился на археологическую периодизацию. Трехчленная система каменного, бронзового и железного веков стала рассматриваться не как археологическая систематика, разворачивающаяся во времени, а прямо как историческая периодизация, отражающая тот же, обязательно поступательный путь исторического развития. В свое время Г. Дениел упрекал Гордона Чайлда за “противоестественный брак” исторической периодизации, в данном случае схемы Моргана, с понятиями каменный, медный и бронзовый век” (Daniel 1968: 30–32). Такое стремление сказалось и на кавказской археологии. Так впервые открытая раннеземледельческая культура Куро-Аракса первоначально характеризовалась как относящаяся к поре энеолита или медного века. Одна из первых сводок, принадлежавшая перу Б. Б. Пиотровского (1949), так и называлась “Поселения медного века Армении”. Затем было объявлено, что эта характеристика занижает уровень развития местных племен, создавших эти комплексы, и что на самом деле речь должна идти не о энеолите, а о раннем бронзовом веке. В результате, когда были открыты более архаические раннеземледельческие комплексы типа Шому-тепе – Шулавери, чтобы не выйти за пределы рамки схемы, психологически восходящей к методологии формационного эволюционизма, их пришлось уже объявить “энеолитическими”. Между тем по основным культурным и хозяйственным параметрам основные памятники типа Шомутепе – Шулавери стадиально аналогичны, скажем, среднеазиатскому Джейтуну, как классической культуре раннеземледельческого неолита. Ясно, что схеме Томпсона не следует автоматически придавать черты исторической периодизации и что использование соответствующей терминологии в археологической систематике бывает весьма условно. Так, в археологии Малой Азии Дж. Мелларт выделяет период энеолита не с появления в каких-либо масштабах медных изделий, а с распространения расписной керамики.

Догматизированный формационный эволюционизм зачастую приводил к тому, что общие, “проходные” формулировки вроде рода, патриархальных или матриархальных отношений попросту прилагались к описаниям конкретных памятников, особенно если это осуществлялось в контексте историй отдельных республик, будь то Дагестана или Армении.

Перекосы политизации, нашедшие, в частности, отражение в дискредитации как “марристского” стадиального подхода, привели к тому, что исследователи порой старались вообще обходить тематику социологической интерпретации, для чего убогая понятийная сетка открывала ограниченные возможности, а новаторство было и непопулярно и попросту опасно в пору идеологических гонений. В этом отношении показательно, что, например, в книге, посвященной открытию новых богатейших курганов триалетской культуры, ярко рисующих особый статус элиты закавказского бронзового века, О.



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 33 |