WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |

«ГЛАВА ПЕРВАЯ Описывай, не мудрствуя лукаво, Всё то, чему свидетель в жизни будешь А.С. Пушкин 1 Как потревоженный муравейник мечутся в тревожной растерянности мирные ...»

-- [ Страница 1 ] --

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Описывай, не мудрствуя лукаво,

Всё то, чему свидетель в жизни будешь

А.С. Пушкин

1

Как потревоженный муравейник мечутся в тревожной растерянности мирные донские станицы и хутора. От Хопра и Бузулука, от Медведицы и Иловли, от Чира и Донца, от Белой Калитвы и Быстрой до Сала и Маныча и дальше, до низовьев Тихого Дона испуганно всколыхнулась вековая, безмятежная донская тишь. Со времён Булавина ещё не переживали такого жуткого времени ничем и никем не тревожимые донские курени. Ни голод и мор, ни громовые раскаты орудий, ни дикий, зловещий вой и разрывы снарядов, ни длинные очереди пулемётов, ни жужжание смертоносных свинцовых пчёл, ни пожарища родных хат, а жуткие, кошмарные вести вносят смятение в простые неискушённые умы.

Беспрерывные набаты, и без того страшные в мирное время как предвестник страшного несчастья, сейчас неизмеримо страшней сотрясают зимние морозные дали.

Хотя все знают, что не нужно куда-то бежать, высматривать, где и что горит. Нет, это не пожар. Это значит, что кто-то приехал из города и привёз вести во сто крат худшие, чем пожар. И все: и согбенные годами, убелённые сединами, в галунах, шевронах, с крестами и медалями на выцветших, пропахших нафталином мундирах, свидетели и участники штурмов Карса, Баязета, Аргадана, герои Плевны и Шипки и их потомки в четвёртом колене, которые только что начинают познавать из учебников истории минувшие судьбы родной страны, и юные девы, и безусые их поклонники, и видавшие виды, разъехавшиеся по домам казаки-фронтовики минувшей войны – все спешат на станичную площадь послушать, что нового привёз им сегодняшний городской глашатай, какие очередные страшные вести их ждут. А они, страшные и без городских гостей, передаются от одного к другому, плывут по заснеженным степям и долам от станицы к станице, от хутора к хутору, прикрашенные, исковерканные, панические, неведомо, откуда взятые и неведомо, кем распространяемые.

Идут слухи, и приезжие подтверждают это – фронт развалился окончательно.

Армия разбежалась по домам, и в глубь России движутся никем не сдерживаемые немецкие полчища. А на Тихий Дон с севера и запада надвигаются страшные большевики, именуемые ещё красногвардейцами и коммунистами. Слова новые, непонятные и поэтому вдвойне страшные. Большевики-коммунисты не признают ничего святого и заветного. На своём пути они сметают всё, убивают невинных, грабят, жгут, насилуют матерей, жён, сестёр, дочерей и невест. Закрывают церкви и глумятся над служителями божьими. А кого щадят, тех или насильно вербуют в свои безбожные отряды или ссылают за тридевять земель в далёкую, холодную каторжную Сибирь, за неведомый Байкал и ещё дальше – за Амур.

И Байкал, и Амур представляются потрясённым слушателям кошмарным концом света, гибельными местами, несмотря на то, что все знают, особенно старики, что там тоже есть казаки – сибирские, семиреченские, забайкальские, уссурийские и амурские, отличающиеся от донцов, быть может, только иным цветом лампас. Но всё равно страшно. Никому неохота подниматься с насиженных мест, уходить из родных станиц от могил прадедов в неведомую, страшную даль.

А господа офицеры, завладев вниманием доверчивой толпы, бросают в неё зажигательные патетические речи о гибели России и всего казачества, если казаки не прислушаются к голосу разума, если не откликнутся на зов исторического своего предназначения, как спасителей России, как носители славы и величия её, если, поправ свою славную традицию защитников законности и порядка, будут отсиживаться по своим куреням. Они призывают записываться в добровольческие партизанские отряды для защиты, пока не поздно, хотя бы Тихого Дона, от непрошеных гостей, которых ещё можно сломить, так как они ещё не способны противостоять организованной казачьей силе и поэтому не суются в глубь казачьих станиц и держатся преимущественно вблизи железных дорог и шахтёрских рабочих посёлков.

- А что позорнее всего, - выступают ораторы, - так это то, что во главе некоторых красногвардейских отрядов стоят чистокровные донские казаки, такие как Подтёлков, Кривошлыков, Чесноков, Автономов и другие, продавшие большевикам свою совесть и честь Тихого Дона. И ещё позорнее то, что вместе с большевистскими отрядами на Дон против законного донского правительства идут обольшевиченные 27 и 44-й донские казачьи полки, во главе которых стоит не только чистокровный донской казак, а даже офицер из казаков, донской дворянин – войсковой старшина Голубов.

Распропагандированные такими речами старики, потрясая бородами, палками и кулаками, готовы идти стеной на своих беспутных сыновей-фронтовиков, настроенных явно недоброжелательно против столичных «брехунов» (став донским атаманом, генерал Каледин объявил Новочеркасск столицей дона как самостоятельного государства). Фронтовики наотрез отказываются выступать против большевиков не только организованно, в составе своих бывших частей, а тем более - записываться добровольно в партизанские отряды.

- Идите туда сами, старые п…., - кричат фронтовики, - порастрясите песок, понюхайте, чем там пахнет!

- Изменники, сукины сыны, - парируют старики, - продали Россию и Дон жидам и немцам!

Шум, гам, свалка. А на другой день опять набат, опять призывы, опять словесная перепалка между отцами и сыновьями, между дедами и внуками. Опять война стариков с фронтовиками. Но открыто фронтовики выступать не решаются. Как ни как, а власть ещё в руках атамана Каледина, царского генерала, открытого монархиста, которого поддерживают все, кто не был на войне. Как никак, а по Новочеркасску, до которого не так уж и далеко, бродят вооружённые до зубов, спаянные своей организацией, крепкие своей боевой выручкой, объединённые железной дисциплиной, разъярённые революцией офицерские отряды – охрана атамана и его единомышленников. Эти отряды сформированы не только из одних донских казачьих офицеров. Бывшие верховные главнокомандующие русской армии генералы Корнилов и Алексеев, сбежавшие на Дон, с которого «выдачи нет», формируют свою Добровольческую армию. Формируют, в основном, из бежавших из Москвы и Петрограда привилегированных классов падшей Российской Империи. И не только формируют, а уже активизируются, и второго декабря заняли Ростов, выбив оттуда большевиков и сделав Ростов центром добровольческих вооружённых сил юга России против Советской власти.



С другой стороны, в станицу проникают призывы Подтёлкова - большевика из казаков - браться за оружие и идти не за Каледина, а против него. Слышно, что в станице Каменской, окружной станице Донецкого округа, собрались под начальством этого Подтёлкова большие силы казаков для похода на Новочеркасск, оплота русской Вандеи. Но слишком уж тяжело и не хочется подниматься в помощь ему от тепла и уюта сытых родных куреней, от горячих ласк любимых, от черномазого и белокурого потомства. Подниматься и уходить опять неизвестно куда, на сколько и за что бороться и рисковать теперь, когда уже казалось, что трёхлетний кошмар остался позади, когда так осточертело кормить вшей за эти три с лишним года.

Не уверенные до конца в атаманскую пропаганду, но и не уверенные в правоте Подтёлкова, хотя и видели на фронтах живых большевиков, одетых, как и все на фронте, в серые солдатские шинели и говоривших, как и все, на русском языке, фронтовики колеблются. И, колеблясь, выбирают из своей среды делегатов и шлют их в другие станицы и округа узнать, прощупать настроение, узнать правду.

Бессергеневские и заплавские депутаты направляются в Хопёрский округ, так как по слухам, он больше всех обольшевичился. И с какой жадностью люди слушают того делегата, который видел живых большевиков уже не на войне, а здесь, в родной своей области и вырвался от них живым и невредимым.

- Люди как люди, - говорили делегаты, - такие же, как и те, что были на фронте.

Говорят то же самое, что и говорили на фронте, то есть что надо скорее кончать войну с немцами, мириться с ними и приступать хозяйствовать. Никого они не убивают, никого не насилуют, никого не грабят и никого никуда не собираются выселять. Есть, правда, среди них отдельные случаи грабежей, насилия, но это делают в основном примазавшиеся к красногвардейским отрядам выпущенные из тюрем во время революции уголовные преступники. Но их, как только разоблачают, так и к стенке.

Попы в церквах как служили, так и служат, никто их не трогает. Слышно, что они дюже не любят офицеров, которые измывались над нашим братом и которые идут против них. Не жалуют и богатых… - Как богатых, каких? Из казаков, которые своим хребтом наживали хозяйство, или как? – тревожатся наиболее зажиточные, домовитые.

Да нет, таких вроде не трогают, а вот лавочников да у кого по пять-шесть и больше постоянных работников работало, тех, говорят, немного потрошат.

- Чёрт-те что – поп своё, а чёрт своё! – резюмировали расходясь фронтовики. – Прямо не поймёшь…Вот настали времена!

Само собой разумеется, что подобные дебаты проводились не на станичной площади публично, а где-нибудь в курене надёжного фронтовика.

Оставшиеся в живых, отслуживших действительную военную службу и которых не отпустила война, а также мобилизованные в первые дни войны, в августе четырнадцатого года, к концу семнадцатого были уже все по домам. Отъедались за все эти три года постоянных невзгод, отпивались и отлёживались в тепле родных куреней, уюте родных семей, среди своих близких.

Однажды, в двадцатых числах января, к нам утром кто-то сильно постучал в забор.

Залаял и кинулся к забору Пират. Я вышел на стук. У забора стоял мой одногодок с «горы» - Тимошка Каюков.

- Здорово, Андрей! Иди-ка сюда! – сказал он мне и протянул через забор бумажку.

- Здравствуй, Тимоша! Что такое?

- Да вот найди себя и распишись, наверное, мобилизация.

- Давай зайдём в курень, а то холодно. Пошёл, Пират!

Мы зашли в курень. Бумажка оказалась списком, в котором значилось человек тридцать пять низовской молодёжи 1898, 1899, 1900 годов рождения. При нормальной жизни ни один из этих годов призыву пока не подлежал.

- Это что, список на всю станицу?

- Нет, таких списков четыре. С ними пошли другие.

Поименованные в списке приглашались в станичное правление 21 января к трём часам дня. В списке были Жорка и Илюшка, который сейчас находился дома. Все городские учебные заведения ввиду особой политической ситуации были закрыты и учащиеся от семнадцати лет и старше были завербованы в партизанские отряды по борьбе с красной гвардией. Учившийся в учительской семинарии Илюшка от вербовки каким-то образом уклонился. В списке значился и Васька Шорников.

- А этот почему здесь? Ведь он же не казак? – спросил я.

- Приказано объявить всем!

Когда мы – я, Илюшка и Жорка – пришли в станичное правление, там уже в сборе были почти все, человек сто. Никто точно ничего не знал. У всех мелькала только догадка – мобилизация. Так как записываться в партизанские отряды против большевиков охотников было не так уж много, войсковой атаман, видимо, решил забрать в армию принудительным порядков очередные три года молодёжи.



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |