WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 71 |

«МОСКВА СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ 1990 ББК 83 ЗР7 П 55 Творчество Достоевского постигается в свете его испове­ дания веры: Если бы как-нибудь оказалось. что Христос вне истины и ...»

-- [ Страница 5 ] --

Аналогичные условия, казалось бы, существовали в Япо­ нии после переворота Мэйдзи 1. И там развитие литературы, облегченное готовыми, уже выработанными формами европейской идеологии и подхлестываемое быстротой со­ циального прогресса, шло очень быстро; не успевало расцве­ сти одно течение, как на смену ему — и, по существу, рядом с ним — выступало другое, так что развитие приоб­ ретало не последовательный, а параллельный характер. Од­ нако в Японии это происходило на фоне сохранения собст­ венной культурной традиции, живой, активной, направляв­ шей движение в особое русло, к синтезу европейских и азиатских начал, плоды которого, быть может, еще впе­ реди. В России же своей «почвы», по которой тосковал Достоевский, не хватало (и это именно обусловило харак­ тер его творчества).

Традиции московского периода уже ко времени Петра окостенели, выветрились (это видно по иконописи), и Петр доломал их, добил и то, что еще жило 2. Русскому обраСр. предисловие Н. И. Фельдман к сборнику рассказов Акутагавы Рюноске (Л., 1936).

На заре своего бытия древняя Русь предпочла путь святости пути культуры. В последний свой век она горделиво утверждала себя как свя­ тую, как единственно христианскую землю. Но живая святость ее поки­ нула. Петр разрушил лишь обветшалую оболочку святой Руси. Оттого его надругательство над этой старой Русью встретило ничтожное духовное сопротивление» ( Ф е д о т о в Г. П. Святые древней Руси. Paris, YMKAPRESS, 1985, р. 189—190).

зованному обществу петербургского периода было привито, взамен всех традиций, одно — установка на выбор и усвое­ ние самого передового европейского опыта. Опыт же этот был полон противоречий. У светской черни в результате легко возникала поверхностная «смесь французского с ни­ жегородским». С другой стороны, нигде так легко не усваи­ вались наиболее радикальные идеи, выработанные мыслью европейских стран, как в России. В XX веке революци­ онная идеология уже повсюду воспринимается как «рус­ ская» (подобно тому, как идеи английского Просвещения XVIII века, попавшие во Францию и заостренные фран­ цузами, возвращались в Англию уже с французским нацио­ нальным клеймом).

В России начиная с 60-х годов одновременно развива­ лись явления, отделенные в Европе жизнью целых поколе­ ний. Это придавало процессу чрезвычайную остроту, напря­ женность. Возникала парадоксальная полемика отцов и детей, оказавшихся современниками и соперниками. Баль­ зак мог отдавать должное Вольтеру, оценивая его со спо­ койствием потомка и с уважением к мертвому. Толстой и Достоевский были несправедливы к просветительской идеологии, доходили до крайне резких полемических вы­ падов против нее. С другой стороны, просветители (явле­ ние XVIII века в европейской истории) оказались в нее­ стественном для них положении современников и крити­ ков реализма XIX века и не могли понять, в чем его пафос. Особенности Толстого и Достоевского казались им просто заблуждениями, никому не нужным чудачест­ вом.

Памятником этого непонимания осталась эпиграмма, которой Некрасов встретил «Анну Каренину»:

Толстой! Ты доказал с уменьем и талантом, Что женщине не следует гулять Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом, Можно подумать, что в «Анне Карениной» на самом деле не было никаких острых общественных вопросов... Между тем прошло 20 лет — и они буквально бросались Ленину в глаза.

Но, с другой стороны, параллельное существование про­ свещения и реализма XIX века приводило не только к до­ садным недоразумениям и полемическим резкостям. Пси­ хологическая чуткость Щедрина, общественная страстность Толстого и Достоевского, напряженные идейные поиски, идущие у них рука об руку со скептицизмом к силе отвле­ ченной мысли, — явления, возникавшие в процессе взаим­ ного проникновения борющихся течений. Если бы некото­ рые страницы «Господ Головлевых» попали к Достоевскому, а некоторые страницы «Бесов» (характеристика Лембке, расправа с шпигулинскими), рассказа «Бобок» — к Щедри­ ну, никто бы не заметил подмены, так они близки по стилю.

Эстетические оценки Чернышевского легко могут быть перенесены в статьи позднего Толстого — и т. д.

Вообще можно взглянуть на дело несколько с иной точ­ ки зрения и сказать, что в с е писатели, начавшие с нату­ ральной школы, — разными путями и в неодинаковой сте­ пени, но все, — проделали переход от чисто просветитель­ ного реализма 40-х годов до реализма XIX века, насыщен­ ного борьбой вокруг идей просвещения, в 60-е годы, и рус­ скую литературу этого периода в целом можно трактовать как сплав просвещения, романтизма 1 и реализма XIX века.

Само понятие «просвещение» при этом нужно расши­ рить. Мы привыкли считать просветительским только кружок, сплотившийся вокруг «Современника», «Русского слова» и «Отечественных записок». Но во французском Просвещении XVIII века есть и либеральное крыло (Воль­ тер), и радикальное (Дидро), и своеобразная плебейская фигура Руссо, сочетавшего в себе народное — самое острое и решительное — отрицание феодализма с народным отвра­ щением к буржуазному прогрессу («Рассуждение о вреде наук», под которым охотно подписался бы Лев Толстой).

Вольтер и Руссо были не меньшими врагами, чем Тургенев и Достоевский; но для потомства они слились в одно яв­ ление:

Прах двух непримиримых противников вместе был пере­ несен в Пантеон, вместе выброшен и водружен снова...

Точно так же для иностранца вся русская литература (и прежде всего ее величайшие художники — Толстой и В сравнительно чистом виде представленного Тютчевым.



Достоевский) имеет одну общую окраску, один социальный и нравственный пафос. Восприятие Томаса Манна, назвав­ шего за это русскую литературу «святой», то же, что у Розы Люксембург, хотя она выбирает материалистические терми­ ны для выражения своих мыслей (ср. ее статью «Душа русской литературы»). Спор между «Современником» и «Эпохой», которому наши исследователи иногда прида­ ют решающее значение, для мирового читателя, отде­ ленного от наших шестидесятников и пространством и временем, представляет довольно второстепенный инте­ рес.

С известной натяжкой можно приложить ко всем тече­ ниям русской литературы, вышедшим из натуральной школы, схему классически развернутого Просвещения: ли­ беральное крыло в ней займут Тургенев и Гончаров, ради­ кальное — кружок «Современника», а руссоистское — Толстой и Достоевский. Сравнительная слабость в русской идеологии культа разума, сила сомнения в разуме и интереса к чувству, подсознанию — общая черта XIX века, наслед­ ника романтической критики Просвещения, и принадлежит не только противникам Чернышевского, но и некоторым его союзникам, по крайней мере наиболее глубокому мы­ слителю прогрессивного лагеря, Герцену («Афоризмата Тита Левиафанского» не так уж далека от «Под­ полья»).

Разумеется, просветительская трактовка всей русской литературы 60—70-х годов — односторонность, схема 1, и схема эта противоречит другой, изложенной ранее — о параллельности в русской литературе явлений, последо­ вательных в литературе Западной Европы. Если, однако, иметь в виду, что всякая теория — только логически пра­ вильная модель логически «неправильной», противоречиво, не прямо развивающейся жизни, то в этом противоречии не будет большой беды. Первая теория описывает столк­ новение в русском литературном пространстве фактов, на Западе отделенных друг от друга временем. Вторая имеет более узкий смысл и показывает, что дифференциация натуральной школы п о д о б н а дифференциации француз­ ского Просвещения, не утверждая, что подобие есть тож­ дество, и не забывая, что зрелое творчество учеников Белин­ ского вышло за рамки Просвещения.

Во имя которой приходится «просветительски» трактовать даже Гончарова, против чего легко найти возражения.

Итак, русская литература XIX века в целом асинхрон­ на западноевропейской; явления ее в первой половине столетия во многом отклоняются от понятия «реализма XIX века» в сторону более ранних форм, а во второй поло­ вине оставляют Европу позади. Но наряду с этим в офран­ цуженном образованном обществе существовало более пас­ сивное усвоение европейского опыта, более или менее про­ стое приложение к фактам русской жизни готовых евро­ пейских форм сознания (в том числе художественного сознания). Этот процесс совершался примерно синхронно, с естественным запозданием, сперва очень большим, потом все меньшим. Так возник классицизм Сумарокова, сенти­ ментализм Карамзина, романтизм Кукольника, натурализм Боборыкина и т. д.

Сыграло свою роль и то, что образование в России только с середины XIX века перестало быть сословной привилегией (сперва вельможного, а потом средне-высшего круга). Разночинное русское Просвещение развивается сто лет спустя после первых дворянских просветителей (Ра­ дищев, молодой Крылов, отчасти Фонвизин) — в деятель­ ности Белинского в 1845—1847 годов, Добролюбова, Чер­ нышевского и Писарева, в «бюргерской драме», утвер­ жденной на русской сцене Островским, эстетически «от­ крывшим» Замоскворечье так же, как это сделали (по отношению к западному «Замоскворечью») Дидро и Лес­ синг.

Между тем дворянская интеллигенция давно прошла через Просвещение и склонна была мыслить в более поздних категориях европейского опыта. Возникал неизбежный кон­ фликт старого и нового, в котором социально новая раз­ ночинная интеллигенция выступала под старым знаменем Просвещения, а социально старая, в основном дворянская интеллигенция была интеллектуально новее, ближе к струк­ туре сознания Европы XIX века. Политически эта старая интеллигенция была либеральна или либерально-консервативна, а новая — более радикальна, революционно настрое­ на. И так как идеалы, выдвинутые в 1789 году, поистер­ лись, то русские просветители, буржуа по происхождению и идеологи б у р ж у а з н о й революции, находили вдохно­ вение в социалистических лозунгах.

Достоевский, очень остро чувствуя буржуазную подклад­ ку русского социализма, в своей полемике иногда склонен был считать социалистов просто мошенниками, спекулян­ тами модным идеологическим товаром. Но, с другой стороны, он сам отчасти социалист, или, во всяком случае, хилиаст, и мистические видения его героев перекликаются с утопиями в духе Фурье («Зимние заметки о летних впе­ чатлениях», «Сон смешного человека», монологи Версилова). По крайней мере можно сказать, что в хилиазме поздне­ го Достоевского сохранились следы его юношеского фурье­ ризма. И его бичевал за это Константин Леонтьев (см.

ниже)...

К нашей схеме развития литературы надо теперь сде­ лать несколько поправок.

1. Некоторые повести, написанные о Петербурге (на­ пример, «Пиковая дама») 1, синхронны европейской повести времен перехода от романтизма к реализму. Причина — в самом Петербурге, достаточно европеизированном, ли­ шенном патриархальной теплоты, насквозь проникнутом холодно-рациональными отношениями и расчетами. Многоукладность старой России давала, таким образом, уже в 30-х годах XIX века почву для создания произведений, шедших в русле западного развития.

2. Роман лишнего человека, в особенности тургеневский, основанный на столкновении с отечественными порядками русского европейца, думающего либо на французский лад (западник), либо на немецкий (славянофил), был своего рода европейским взглядом на русскую жизнь — эпизодич­ ным по сюжету (русская жизнь во всей ее полноте проис­ ходит где-то за его пределами), лаконичным, ясным, изящ­ ным; если бы Флобер обрусел, как Феофан Грек, он, воз­ можно, написал бы нечто подобное.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 71 |