WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 71 |

«МОСКВА СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ 1990 ББК 83 ЗР7 П 55 Творчество Достоевского постигается в свете его испове­ дания веры: Если бы как-нибудь оказалось. что Христос вне истины и ...»

-- [ Страница 4 ] --

Ф л о р е н с к и й П. А. Из автобиографических воспоминаний. — «Вопросы литературы», 1988, № 1, с. 159.

Неважно, как назвать искусство, в котором осознан выход через крест. Только осознан, намечен (большего у Достоевского нет). Но это искусство — не трагедия. Ни по сути, ни по форме.

Еще менее дает попытка сблизить роман Достоевского с карнавалом. Путь, через который проходит герой До­ стоевского, — это испытание крестом. Связь с крестом, вы­ раженная в фамилии Ставрогина, есть в судьбе каждого.

Распятие было не только мучительной, но позорной, изде­ вательской казнью. Именно поэтому Кайафа и Анна не вос­ пользовались возможностью побить еретика камнями, по еврейскому закону, а постарались подвести его под римскую казнь, несравненно более гнусную. Они хотели, чтобы па­ мять об Иисусе была навечно заплевана. Прошло не­ сколько веков, прежде чем крест стал респектабельным церковным символом. Но и после этого чуткость юродивых восстанавливала первоначальный смысл, первоначальный облик распятия: святости сквозь позор.

Через испытание позором и болью проходят не только герои, которых автор хочет сбить с котурнов, но и самые любимые (Соня, Мышкин, Хромоножка). Достоевский как бы не верит в подлинность, не прошедшую под линьком.

Именно святость сквозь позор, святость юродская выходит у Достоевского непобедимо захватывающей.

Тексты Достоевского, которые M. М. Бахтин описывает как карнавальные, по большей части — скорее юродские.

Карнавален «Дядюшкин сон», карнавален Степан Трофи­ мович — но не Ставрогин! Достоевский, может быть, использовал наследие карнавала и мениппеи (литературного рода, в котором карнавальное становится философской иронией); но сквозь карнавальное он видел что-то другое, более древнее или, по крайней мере, не нашедшее себе вы­ ражения на Западе.

Карнавал можно рассматривать как секуляризацию древнейших обрядов, в которых идолам оказывалось ис­ креннее почитание, а затем их уничтожали (Тернер назвал это метафорами антиструктуры) 1. Не во всех культурах T u r n e r V. Metaphors of antistructure in religious culture. In: Changings perspectives in the scientific study of religion. N. Y., 1974, p. 63—83.

эта архаика растворилась в карнавале. И возможны ее продолжения, идущие мимо карнавала, — юродские формы культа и культуры.

Разумеется, можно определить мениппею так широко, что в общие рамки войдет и Евангелие, и Достоевский.

Так именно и делает Бахтин. Юродство он упоминает, но как одну из форм карнавального, смехового сознания:

слово Достоевского «стремится к юродству, юродство же есть своего рода форма, своего рода эстетизм, но как бы с обратным знаком» 1. Я не могу с этим согласиться. Эсте­ тизм — вырождение юродства (например, у Федора Павло­ вича Карамазова). Подлинное юродство не имеет с эстетиз­ мом решительно ничего общего. Оно так же серьезно, как распятие. Повесив апостола за ноги, римляне, может быть, весело смеялись; им это казалось похоже на карна­ вал: низ и верх поменялись местами. Но человек, распя­ тый на кресте, — это не соломенное чучело зимы. И след, оставленный распятием в сердце человечества, — совсем не карнавальный.

Юродство — традиционная черта многих деспотических обществ. Когда разум принимает сторону рабства, свобода становится юродством. Когда разум не принимает откро­ вения духа, дух юродствует, — как Павел, один из величай­ ших мыслителей древности, в Послании к Коринфянам.

В древней Руси только юродивый мог сказать: «не могу молиться за царя-ирода»... и Николай Федорович Федоров серьезно писал, что государственный строй России — самодержавие, ограниченное институтом юродства. На За­ паде сложились другие ограничения власти, и в юродстве не было общественной необходимости. Но оно сохраняло духовную значимость, и Достоевский, введя юродство в роман, нашел стихийный читательский отклик. Это не было чисто эстетическим обогащением романа. Поиски Достоев­ ского перекликались с духовными поисками Кьёркегора, с попытками вернуться к открытым вопросам Иова, с пони­ манием христианства без хрестоматийного глянца, — «для иудеев соблазна, для эллинов безумия» (1 Коринф., 1, 23).

Роман Достоевского — это роман Достоевского. Уни­ кальное не может быть подведено под рубрику.

См.: Б а х т и н М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972, с. 229, 397.

НАПРАВЛЕНИЕ ДОСТОЕВСКОГО И ТОЛСТОГО

При всем отличии европейских культур друг от друга слова «романтизм» и «реализм», сказанные о любой из них, заключают в себе много общего. Сперва в туманных и фантастических образах, а затем в отчетливых и ясных (Гофман — Бальзак, Байрон — Стендаль и т. д.) перед нами выступает один круг вопросов, поставленных перед Европой одной ступенью общественного развития, отличной от предшествующих ступеней, пройденных в XVI, XVII, XVIII веках. Это определенный романтизм и определенный реализм.

Всякий новый крупный этап развития европейского общества, начиная с Возрождения, отражается, в конце кон­ цов, новой «классической» формой искусства (Ренессанс — классицизм и выросшее из него Просвещение — реализм XIX века). Но возникновению новой классически ограни­ ченной, замкнутой, завершенной формы, схватывающей то, что приобрело известную ясность и отчетливость в самой жизни, и только это, предшествует эпоха декадентскиромантического (поздняя готика, барокко, собственно ро­ мантизм, декаданс). Кризисные типы людей, рвущихся не то назад, не то вперед, и переходные общественные отно­ шения, недостаточно определявшиеся в действительности, изображаются в подчеркнуто неясных, зыбких, фантасти­ ческих, гротескных образах. Общая установка делается не на разум и ясность, а на чувство и мистический трепет тайны, интуицию. Возникают характерные разговоры о ноч­ ной стороне души, негативной психологии и т. д.; увели­ чиваются ножницы между прекрасным и добрым, разумным и добрым, разумным и прекрасным; искусство кружится среди неразрешимых противоречий в жизни и в человече­ ском духе, болезненно влюбленно изображает красоту зла, безумия — и внезапно касается просветленно прекрас­ ного, «голубого цветка».



В обстановке, в которой предметы потеряли свою устой­ чивость, романтическое рвется к без-предметному, за-предметному, к тайне Единого, присутствующего всюду. Но, помимо этого, в романтическом всегда есть нечто истори­ чески переходное, есть движение от одного предметного мира к другому, от одной «классической» эпохи к другой.

Это брожение, гибель старого, из которого рождается новое. Упадочное и новое, едва возникшее, переплетаются в явлениях поздней античной культуры, позднего сред­ невековья и т. д.; переплетаются они друг с другом и у «рево­ люционного романтика» Байрона, и у «реакционного»

Клейста, и у «народной» Леси Украинки (которую не принято сближать с декадансом), и у безнравственного Оскара Уайльда.

ского (переходного) периода раскрывается лучше всего в свете той классической формы, которая вырастает на его почве, отчеканивая ясно и рационально кое-что из того, что выступало в нем слишком зыбко и неопределенно, слишком «разорванно», антиномично. Поэтому позитивному уму лег­ че говорить только о классических периодах (например, о Возрождении, классицизме с Просвещением, реализме XIX века), рассматривая периоды романтического броже­ ния в свете тех форм, которые в этом брожении распадаются и возникают вновь. При этом, правда, теряется самостоя­ тельная духовная ценность барочного, романтического, де­ кадентского (Эль Греко, Кальдерон и т. д.); теряется подход к специфике романтического, но какая-то истори­ ческая схема возникает, и в некоторых точках она верна действительности.

Однако развитие русской литературы XIX века в обще­ европейскую схему никак не укладывается, даже со всеми оговорками. Вершины русского реализма не синхронны европейскому реализму того же периода. Литературное развитие России было более напряженным, пробегало наскоро этапы, занявшие в Европе по столетию, и, в конце концов, одновременно решало задачи, занимавшие Запад по­ очередно 1, решало иначе, менее расчлененно, более широко (и запутанно).

При всех отличиях друг от друга Бальзака, Флобера и Диккенса, в понятие реализма, удовлетворительное для Эту идею, совершенно независимо от меня, высказал впоследствии Г. Гачев. См. его книгу «Ускоренное развитие литературы» (М., 1964).

любого из них, реализм Пушкина не помещается многими своими важнейшими чертами; и (хотя в меньшей мере) то же относится к реализму Лермонтова, Гоголя.

Русские общественные отношения в начале XIX ве­ ка — особенно за городской чертой Санкт-Петербурга — были еще настолько патриархальны, сословно замкнуты, что самих конфликтов, изображенных в европейском рома­ не XIX века, в России не возникало. Возникали другие — отчасти изображенные в европейской литературе ранее, от­ части совершенно оригинально русские; к последним относится, прежде всего, тема лишнего человека — ото­ рванного и от образованного общества и от необразованного народа дворянского интеллигента 1.

После реформы сказалось новое обстоятельство. Если раньше отдельные этапы следовали хотя и очень быстро, но все же один за другим (сперва Пушкин, а затем уже Лермонтов и Гоголь), то после смерти Николая I одновре­ менно вышли из-под спуда и рядом друг с другом проделали свой путь:

1) просветительский реализм Некрасова, Щедрина, отчасти (хотя он не принадлежал к кружку «Современни­ ка») Островского (менее просветительский, более реализм), а также целой плеяды писателей-разночинцев;

2) реализм Тургенева и Гончарова, культивировавших разработанную Пушкиным европейско-русскую тему (и форму романа) лишнего человека;

3) реализм Толстого и Достоевского, выразивших на­ строения более глубинных пластов России, приносимых в заклание прогрессу. Соединением художественной полноты изображаемых явлений и идейной напряженности эти писа­ тели заставляют вспомнить роман Стендаля и Бальзака, но размах их творчества значительно шире, глубже захваты­ вает жизнь народа, больше отходя от эпоса частной жизни и приближаясь к подлинному эпосу (Толстой) или трагедии (Достоевский) 2.

Масса русского народа после 1861 года страдала одно­ временно «и от капитализма, и от недостаточного развития капитализма» (Ленин), и перед русской идеологией одно­ временно стояли вопросы, вызвавшие расцвет просвещения, Эта тема становится впоследствии популярной в афро-азиатских литературах. Ср. упомянутую работу «Некоторые особенности литера­ турного процесса на Востоке».

Эта схема не претендует на полноту объяснения действительно­ сти. Ср. альтернативную схему, предложенную на с. 26—27.

и вопросы, приводившие к его кризису. Не одно различие классовых симпатий привело к распаду натуральной школы и либерализма 40-х годов. Запутанность общественных отношений приводила к различным, противоположным выводам людей, симпатизировавших одному и тому же классу; для одних главным злом был феодальный гнет, для других — буржуазная цивилизация. Это было и во Франции 20—40-х годов, но в гораздо меньшей степени.

Эстетические симпатии, отразившиеся в диссертации Чернышевского и педагогических статьях Толстого (а впоследствии в специальной брошюре), обнаруживают пора­ зительное сходство. Достоевский по своим вкусам, как мы это покажем впоследствии, чрезвычайно близок к Некрасо­ ву — автору петербургских стихов. Между тем социальнополитические выводы Достоевского и Толстого, Некрасова и Щедрина были совершенно противоположными. Это взаимное проникновение, единство крайних, противополож­ ных течений чрезвычайно обогащало развитие.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 71 |