WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 71 |

«МОСКВА СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ 1990 ББК 83 ЗР7 П 55 Творчество Достоевского постигается в свете его испове­ дания веры: Если бы как-нибудь оказалось. что Христос вне истины и ...»

-- [ Страница 2 ] --

Я говорю, конечно, о мире, который создал поздний Дос­ тоевский. Молодого Достоевского, автора «Бедных людей», я по-человечески больше люблю; но все, что он написал, кажется мне только пробой пера. И наоборот: почти все, что написал поздний Достоевский, я готов читать и пере­ читывать, хотя решительно не могу сказать, люблю ли я этого человека. Он рассыпается для меня на своих героев;

он настолько воплотился в них, что его самого почти что не осталось. Сравнительно с миром, созданным Достоевским, собственно Достоевский, как частное лицо, как «благонамеренно-честное сознание» 1, выразившее себя в письмах или в «Дневнике», выглядит тенью самого себя. Биография кон­ чается «Записками из подполья». И с них же начинается вечное время романов — время, вращающееся в кругу, в каждом новом романе еще раз повторяя прорастание Гегель — о позиции Дидро в диалоге с племянником Рамо. Об этом есть целый параграф в «Феноменологии духа».

зерна: диалог молчаливого Христа с «истиной», с Расколь­ никовым, с Ипполитом, со Ставрогиным и Версиловым, с Иваном Карамазовым и Великим инквизитором.

Понимаю ли я эти романы? Знаю только, что вгляды­ ваюсь в них, выпутываю из переплетения ассоциаций однудве нити, помещаю их под лампу разума и создаю текст, в котором все ясно. Но это не роман, это только одна-две из многих нитей, составляющих ткань. И сколько бы мы ни выдернули нитей, целое остается на порядок глубже. И я бы не хотел, чтобы читатель увлекся моими объяснениями больше, чем самим Достоевским (такие случаи были).

Как прост сравнительно с этим молодой Достоевский!

Юноша с пламенным воображением, страстно читавший Шиллера и Шекспира, не мог не подать в отставку через год с лишним после окончания Инженерного училища — и не попасть в «подполье», в призрачное существование героя «Белых ночей» и антигероя «Записок»... Весной 1845 года бедствующий литератор просит своего друга Григоровича передать Некрасову, в «Петербургский сборник», первую, «со страстью и слезами» написанную повесть. Некрасов с Григоровичем не могут оторваться от нее и в четыре часа утра приходят обнять Достоевского.

Только в конце жизни, прочитав Пушкинскую речь, До­ стоевский испытал подобный триумф. Немудрено, что у него голова закружилась. А между тем сразу пошли неудачи.

В «Двойнике» бросились в глаза заимствования. Их там не больше, чем в «Бедных людях». Но в первой повести Досто­ евский, полемизируя с Гоголем, создал захватывающее новое целое, а «Двойник» не захватил, и потому все заме­ тили фрагменты гоголевских построек. Отзыв Белинского был сдержанно снисходительный. Нарастающее разочаро­ вание великого критика прорвалось в несправедливо резкой оценке «Господина Прохарчина». За кулисами начались на­ смешки. В «Неточке Незвановой» прорывается жалоба Достоевского: «Они не ободрят, не утешат тебя, твои буду­ щие товарищи; они не укажут тебе на то, что в тебе хорошо и истинно, но со злобной радостью будут поднимать каж­ дую ошибку твою... Ты же заносчив, ты часто некстати горд и можешь оскорбить самолюбивую ничтожность, и тогТермин «антигерой» появляется именно в «Записках из подполья», ч. 2, гл. 10 (ПСС, т. 5, с. 178). Здесь и далее цитаты приводятся по изда­ нию: Д о с т о е в с к и й Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. М., «Наука», 1972— 1988. Ссылки на письма, дневники и документы приводятся в тексте с ука­ занием тома и страницы.

да беда — ты будешь один, а их много; они тебя истерзают булавками».

Панаев, Некрасов, Тургенев не переставали смеяться над неудавшимся гением:

С этих лет идет ненависть Достоевского к Тургеневу и ко всему тургеневскому — барски либеральному, хорошо воспитанному, умеющему держаться, легкому на насмешли­ вое слово. Эта ненависть прошла через всю жизнь — хотя осознавалась по-разному. Достоевский всегда был челове­ ком крайностей. Его всегда отталкивала умеренность. Но в 1848—1849 годах он противопоставлял Тургеневу револю­ ционный радикализм, а впоследствии — православие (и уп­ рекал Тургенева в потворстве бесам).

Разрыв с кругом «Современника» был и политическим, и литературным. Рассказ «Хозяйка», напечатанный в «Оте­ чественных записках» Краевского (1847), — неудачная по­ пытка обновить романтизм. Достоевский писал под влия­ нием подлинного «метафизического ужаса», пережитого в 1846 году, во время болезни, до которой его довела трав­ ля; а вышло подражание Гоголю. Только через год сложи­ лась неповторимо личная новая интонация и возник бес­ смертный образ мечтателя «Белых ночей» (1848).

Молодой писатель остался одиноким и осмеянным, но тем пламеннее становились его мечты. Именно в подполье высиживаются птенцы Утопии. В 1849 году, посаженный в крепость по делу петрашевцев, Достоевский пишет рассказ «Маленький герой», — едва ли не ради одной филиппики против положительных, трезвых, реалистически мыслящих людей, заплевавших романтические порывы:

«Особенно же запасаются они своими фразами на изъявление своей глубочайшей симпатии к человечеству, на определение, что такое самая правильная и оправданная рассудком филантропия и, наконец, чтоб безостановочно карать романтизм, то есть зачастую все прекрасное и истин­ ное, каждый атом которого дороже всей их слизняковой породы. Но грубо не узнают они истины в уклоненной, переходной и неготовой форме и отталкивают все, что еще не поспело, не устоялось и бродит...»

Есть достоверные свидетельства, что кружок, к которому принадлежал Достоевский, стоял за освобождение крестьян любой ценой, хотя бы вооруженным восстанием. В руки властей попала «Солдатская беседа» поручика Григорьева (попытка пропаганды в армии). После восьми месяцев за­ ключения в одиночных камерах Петропавловской крепости (за это время Григорьев и еще один подсудимый сошли с ума) был оглашен приговор:



«...отставного инженер-поручика Достоевского, за не­ донесение о распространении преступного о религии и пра­ вительстве письма литератора Белинского и злоумышлен­ ного сочинения поручика Григорьева, — лишить... чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни рас­ стрелянием» (т. 18, с. 189).

Вынося приговор, генерал-аудиториат ходатайствовал перед императором о смягчении приговора (для Достоев­ ского — до 8 лет каторги); Николай I наложил резолюцию:

«Четыре года и потом рядовым», но одновременно велел, чтобы условный приговор к расстрелу был театрально разыгран, со всеми подробностями, которые несколько раз уточнял (словно царь угадывал, что эти минуты обретут бес­ смертие в рассказе Мышкина Епанчиным).

С этой минуты начался н а с т о я щ и й Достоевский.

Но источники обрываются; что-то огромное, происходившее на каторге, нельзя проследить ни по свидетельствам товарищей-каторжан, ни по «Запискам из Мертвого дома». Внут­ ренний мир Достоевского в «Записках» наглухо закрыт. Он слегка приоткрылся только в письме Наталье Фонвизиной.

По дороге на каторгу она дала Достоевскому Евангелие.

И едва выйдя на свободу, в двадцатых числах февраля 1854 года, он пишет:

«...я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, му­ жественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»

(т. 28, кн. 1, с. 176).

Credo повторяется дважды: в записных книжках 60-х го­ дов и в «Бесах» — каждый раз на несколько слов короче, но без перемен в основной части: если Христос вне истины, Достоевский (или Ставрогин в один из мигов своего разви­ тия) выбирает Христа. Как это понять? Зачем христианину, вопреки ясным словам Христа «Я есмь истина», приду­ мывать новый символ веры, для любого православного богослова еретический и кощунственный?

Думаю, что к этому толкала Достоевского непреодоли­ мая нужда. Иначе, в других словах, он никак не мог ухва­ титься за образ Христа. Ухватиться же надо было непремен­ но, иначе гибель. Иначе на каторге нельзя было выжить.

Ересь, личный выбор символа веры — оказался спасением.

Пусть это не лучшая формула, пусть в ней дремлют опас­ ности. Но для этого человека, в этот миг ничего лучшего нет.

За credo Достоевского стоит переживание, потрясение, надлом. Луначарский считал, что Достоевский испугался каторги; раз согнулся — и на всю жизнь остался согнутым.

В этом наивном рассуждении есть одна ниточка правды:

чего-то Достоевский действительно испугался. Но не катор­ ги; скорее каторжников.

Есть в приложениях к «Запискам из Мертвого дома»

одна глава, не вошедшая в текст, — история молодого крестьянина. Он любил свою жену, а барин, беспутный, раз­ вратный, ее изнасиловал. Мужик взял топор, пошел в бар­ ский сад, окликнул барина — чтобы тот увидел свою смерть — и зарубил. Ему дали какой-то (не очень большой) срок. Но на этапе попался офицер-самодур. Ножик у мужи­ ка был. Он нарочно сказал дерзость и, когда самодур шаг­ нул к нему, чтобы ударить, пропорол ему живот сверху донизу. За это получил очень много палок (которые как-то вынес) и бессрочную каторгу. Комментарии к советскому изданию подчеркивают революционный пафос каторжника.

Но я думаю, что Достоевского здесь захватило другое — логика насилия. Первый шаг так человечен, так естествен!

Во Франции суд присяжных формально оправдал бы мсти­ теля за честь жены. Но второй шаг труднее оправдать.

А третий, четвертый, пятый превращают мстителя, борца за справедливость в профессионального убийцу, вроде того, с которым Достоевский лежал в госпитале и был потрясен ре­ шительным презрением к какой бы то ни было морали.

В Соколове (Орлове «Записок») Достоевскому впервые предстал тот «человекобог», «сверхчеловек», «белокурая бес­ тия», тот вочеловеченный демон, царство которого нача­ лось в XX веке.

Пугала и народная ненависть к дворянам. Впоследствии Достоевский попытался забыть это впечатление, прикрыть­ ся от него памятью о детской встрече с добрым мужиком Мареем. Народность Достоевского, в отличие от народности Толстого, — это покров, наброшенный над бездной. За Мареем все время высовывается Федька-каторжный.

И все же самым страшным было не это. Больше всего Достоевский ужаснулся глубинам, раскрывшимся в нем самом. Ужаснулся незащищенности от искушений власти над человеком, целиком попавшим в твои руки, от со­ блазна мучительства.

Телесные наказания были тогда бытом; но писали о них по-разному. Гоголь — именно как о бытовой черте: его майор Ковалев — мастер высечь. У Тургенева порка (где-то на заднем плане) неизменно вызывает либеральное и гуман­ ное отвращение. А воображение Достоевского одновремен­ но переселялось в мучителя и жертву, и этот страшный дар художника был нравственно невыносим. То, что мучило Достоевского, впоследствии получило научные названия:

амбивалентность психики, биологическая агрессивность...

Но Достоевский не знал этих терминов, и если б знал, то они бы его не успокоили. Для него это была бездна греха.

Он увидел, что человеческая душа, склонная к живой игре воображения и не защищенная молитвой, слишком чувст­ вительна к соблазну и иногда бросается навстречу ему, как Грушенька к «прежнему и бесспорному». Конечно, это происходило только в помышлении, но никто лучше Досто­ евского не понимал, как помысел, утвердившийся в созна­ нии, может вдруг открыть дорогу к поступку. Тут не со­ циальное и историческое зло, которое может быть устране­ но реформой, а то, что богословие называет первородным грехом. И преодолеть его может не реформа, а (как выра­ жался Достоевский) «геологический переворот», преобра­ жение; не закон, а благодать. Достоевский с ужасом почув­ ствовал, что в нем мало благодати. Когда он пишет, что человек деспот по природе и любит быть мучителем, это не реакционное мировоззрение, а мучительно пережитый опыт.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 71 |