WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Н. Я. ГРОТ Нравственные идеалы наше о времени (Фридрих Ницше и Лев Толстой) Для наблюдателя жизни наше время имеет особенное значе ние. Мы присутствуем при великой ...»

-- [ Страница 3 ] --

Ницше — представитель западноевропейской изломанности, Толстой — носитель идеалов восточноевропейской непосред ственности. Ницше мечтает о восстановлении во всех правах древнеязыческого культурного идеала, соединенного с полным и сознательным отречением от христианства. Толстой, наоборот, ищет очищенного от всяких языческих примесей христианско го идеала жизни и в своей ненависти к язычеству отвергает и науку, и искусство, и государственные формы, созданные древ нею дохристианскою культурою. И Ницше, и Толстой — раци оналисты, ищущие в разуме последнего критерия истины. Но Ницше — эстетик рационализма, Толстой — моралист с ра ционалистическою подкладкой. Над чудом и таинством оба сме ются, но один — во имя таинства обаяния красоты, т. е. внеш него совершенства формы, другой — во имя чуда абсолютного торжества любви и добра. Оба мыслителя провозглашают сво им девизом безусловную свободу и самостоятельность личнос ти, но Ницше мечтает о торжестве отдельной, исключительной личности на почве порабощения и организованного эксплуа тирования масс, — Толстой — о самостоятельности и высшем достоинстве всякой личности путем уничтожения всяческой взаимной коллективной эксплуатации. Ницше мечтает о тор жестве человека животного в осуществленном, путем ловкого насилия над массами, идеале «сверхчеловека». Толстой более скромно помышляет только о полном воплощении идеала «че ловека», путем его собственного свободного отречения от всяко го насилия над чужою личностью. Ницше — анархист револю ционер и, как всякий революционер, догматик деспотизма.

Толстой — самый решительный враг анархии, революции и деспотизма, так как даже не верит в их возможность, если только будет обеспечена полная нравственная свобода и ответ ственность личности. Ницше, хотя и враг современной культу ры, но только потому, что она ему кажется недостаточно ради кальною: борьба за существование недостаточно откровенна, произвол недостаточно обеспечен от преследования. Любовь, милосердие, симпатия, сострадания — тормоза прогресса. Унич тожьте законы нравственности и всякую ответственность, что бы личность могла достигнуть полного развития своей стихий ной мощи. Уничтожьте законы (конечно, не внутренние, нравственные, которых нельзя уничтожить, а внешние, соци альные), говорит и Толстой, но говорит только потому, что эти законы, по его мнению, совершенно лишнее стеснение челове ческой личности, тормоз ее высшему духовному развитию, полному расцвету среди людей любви, милосердия, сострада ния. И Толстой — враг современной культуры, но потому, что она кажется ему в корне ошибочной, не христианской: лич ность недостаточно свободна, всякая борьба за существование исчезнет, если личность будет совсем свободна и поймет «волю Пославшего ее в мир». Все высшие силы личности проявятся лишь тогда, когда она сама добровольно отречется от всякой мощи и силы, от всякого законного насилия.

Не ясно ли, что коренное различие обоих мыслителей всеце ло сводится к одному: к противоположному взгляду их на че ловеческую природу. Ницше считает человека животным — злым, злейшим из животных, и думает, что, пожрав некоторое количество своих ближних и высосав соки из десятков и сотен себе подобных, более сильный человек животное, в своей ни чем не сдерживаемой роскошной упитанности, превзойдет са мого себя и станет в ряды новой породы усовершенствованных животных, которая обозначается им посредством понятия «сверхчеловека». Толстой думает иначе: смирение и терпение, самоотречение и любовь — коренные свойства человека как че ловека. Человек именно этими свойствами отличается от жи вотного. Его природа добрая, хорошая. Не озлобляйте его, и он совсем будет добр. Дозвольте ему быть самим собою, и он нико го не тронет, никого не пожрет; в естественных условиях жиз ни он станет «настоящим человеком», носителем божеских чувств и помыслов. Не нужно сверхчеловека, ибо человек уже есть сверх животное, образ и подобие Бога.

Совершенно ясно, что противоположность нравственных ми росозерцании обоих моралистов, может быть, бессознательно для них самих, имеет основанием противоположность их тео ретических воззрений на природу мира и человека.

Ницше — материалист, атеист и эволюционист довольно фан тастического склада. Он мечтает о трансформации «человека животного» в новый вид животного, подменивая этой перспек тивой идею нравственного, духовного самоусовершенствования.

С особенною любовью, и даже с каким то странным наслажде нием, Ницше пользуется всяким случаем, чтобы соединять термины Thier и Mensch 14. «Diese englische Psychologen» (сами английские психологи!) признаются им за «tapfere, grossmu thige und stolze Thiere» 15 (Geneal., S. 2). «Der Priester ist die erste Form des delicateren Thiers» 16, говорит он в другом месте (Ibid., S. 136). О современном человеке он выражается, что он «ein krankhaftes Thier» (болезненное животное), а о человеке вообще, что он «das tapferste u. leidgewohnteste Thier» (самое храброе и к страданиям привычное животное). Трудно перечис лить все сочетания, в которых Ницше употребляет оба понятия.

Говоря о субъекте человека, Ницше говорит, что совершенно подобно тому, как народ различает молнию, как субъект, от ее свечения, как действия, так и народная мораль отделяет суб страт сильного человека, свободного проявить или не проявить свою силу, от самых этих проявлений. «Но такого субстрата нет, нет бытия вне деятельности, вне действия, становления:

деятель присочинен к действию, действие есть все» (Geneal., S. 27). В существование субъекта, как субстрата, т. е. как суб станциальной души, Ницше не верит. «Субъект, — говорит он, — или, говоря популярнее, — душа, может быть, потому был до сих пор лучшим предметом верования на земле, что он давал возможность излишку людей, — слабым и принижен ным всякого рода, — исповедовать тот возвышающий самооб ман, что слабость есть тоже свобода, что то или другое суще ствование есть заслуга» (Ibid., S. 28). «Говорят о любви к вра гам — и потеют при этом (und schwitzt dabei)» 17. Таким обра зом, существования души Ницше не признает. Точно также не верит он и в Бога.



«Там, где дух (как мысль, сознание) в наше время работает строго, могущественно и без подделок, — говорит Ницше, — он обходится вообще и без идеала — и популярное выражение для этого воздержания есть атеизм (куда не входить воля к прав де)». «Безусловный, честный атеизм, — а его атмосферою мы только и дышим все (?), более интеллигентные люди нынешне го столтия, — не стоит, однако, в противоречии со всяким иде алом, как может казаться; он есть, наоборот, одна из после дних фаз развития, одна из последних форм его выражения и внутренних его следствий, — он есть лишь конечная катаст рофа двухтысячелетнего приплода истины, которая в конце концов запрещает нам ложь веры в Бога» (S. 179).

Достаточно этих ссылок, чтобы видеть, в какой степени Ницше материалист и атеист. Душа и Бог — суеверия. И этим объясняется скачок Ницше от человека животного к сверхче ловеку — минуя стадию «человека», в истинном смысл этого слова. Не удивительно, что этот последовательный материа лист, атеист и эволюционист на почве морали повторяет уже без всякого скептицизма и ложного стыда знаменитую мысль Ивана Карамазова так блистательно оправданную Смердяко вым, что если кто не верит в Бога и в бессмертие души, тому «все позволено».

Совершенно другое теоретическое миросозерцание исповеду ет Лев Толстой. Кому знакомо сочинение Толстого «О жизни»

(см. XIII т. «полного собрания»), тот знает, какая глубокая про пасть лежит для него между животным и разумным сознани ем; между зверем и человеком, — какие страстные усилия он делает для оправдания бессмертия, души и идеи вечной жизни, как, сбиваясь иногда с идеи личного бессмертия «души» на идею безличного бессмертия «духа», он тем не менее настойчи во отстаивает мысль о вечности духовной жизни, о невозмож ности полной смерти. Верит ли Толстой в живого Бога? Да, ве рит, глубоко верит. Он верит даже в молитву и в таинственное посредство вечного существа между душами людей живущих.

Толстой верит в волю Пославшего нас, — в мир вечной правды и абсолютного добра. Но зато Толстой не верит во внешний, материальный, технический прогресс. Он проповедует возвра щение к «человеку», а не изобретение крылатого и оперенного «сверхчеловека». «Царствие Божие внутри вас есть» 18. Оно уже дано всецело в великих потенциях человеческой души, оно уже не раз проявлялось и ярко светило в назидание всем смер тным. Все развитие и эволюция сводится к росту духовной, нравственной личности человека. Для этого нужно возвратить ся к чистому учению Евангелия. «Любите врагов ваших, благо творите ненавидящим вас» 19. Мир душевный, отречение от всяческой суеты, а не внешний прогресс организации личности и общества, — вот истинная цель человека, его счастье, источ ник его нравственного удовлетворения.

Несмотря на всю ненависть и отвращение Ницше к совре менной промышленной и буржуазной цивилизации, в учении его все таки чудится эхо непрерывного стука и грохота машин огромной западноевропейской или американской фабрики, бес численных поршней и молотов, придуманных человеком, но в свою очередь покоривших его и ему импонирующих. Все эти машины, все это производство ставят себе конечным идеалом механико химико физико анатомо физиологическое изготовле ние нового животного существа — летающего и окрыленного сверхчеловека, органически производящего новые великие идеи посредством усовершенствованных мозговых полушарий и извилин… В учении Толстого слышится, напротив, отзвук тихих, пространных, малообработанных степных пространств нашей родины, — бесконечных меланхолических черноземных полей, — спокойного и сосредоточенного уединения деревни, в которой так живо чувствуется «власть земли» и «свобода здо рового и могучего в своем уединении духа». Оставьте его в по кое, предоставьте его самому себе — и он будет велик без вся ких машин, летательных снарядов, фабрик и мануфактур, без химии, медицины и гистологии.

Человек — выдрессированный зверь, и человек — полнота во площения божественного разума на земле — таковы противо положные принципы и идеалы обоих мыслителей.

Само собою разумеется, что нравственные учения Толстого и Ницше отражают на себе все достоинства и недостатки тех тео ретических миросозерцании, которые они исповедуют.

Главная заслуга обоих заключается в том, что они доводят свои теоретические воззрения до конца.

Если в мире нет ничего, кроме вещества и его комбинаций, если человек — машина, если все действия человека — продук ты сложного механизма, то никакие из этих действий сами по себе не достойны ни похвалы, ни порицания, не добры и не злы. Все — относительно, оценка зависит от конечной цели, которую мы поставим действиям человека. То, что содействует ее достижению, будет добром, что препятствует, — злом. Но общей цели у всех людей не может быть, и потому нет единого добра и зла, — цель выработки сверхчеловека есть субъектив ная мечта Ницше, которую он никому не навязывает и предла гает лишь к усмотрению. Другими словами, никакой абсолют ной и обязательной нравственности нет, а следовательно, нет и никакой нравственности. Это — пустая выдумка и учение не которых людей. Люди — звери, единственная основа их жиз ни — борьба за существование, за власть и силу. Пускай же эта борьба, не на жизнь, а на смерть, будет откровенно возведена в единственный закон жизни.

Точно так же последователен в своем учении и гр. Толстой.

Если человек — только разум и дух, то закон его жизни — внутренний закон, нравственный закон. Если он не зверь, то принцип его жизни — не борьба за существование, а любовь.

Надо искренно и честно признать закон любви единственно возможным законом жизни человеческой.

При крайнем, последовательном развитии этих положений мы находим у обоих мыслителей новые, своеобразные и глубо кие обобщения, но вместе с тем и не менее важные заблужде ния.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |