WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 49 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 4 ] --

Традиционный крестьянский (в славянской культуре) дом также дает четкое представление о бинарности существования – изба делится по диагонали «красный угол – печь», где печь и место вокруг нее выступают территорией женского, а красный угол и стол, находящийся там, – территорией преимущественно мужчины, где женщина могла оказаться лишь в исключительных случаях. Соответственно, такое деление способствует и поддержанию противоположностей женское-мужское, материя-дух, языческое-христианское, их встреча и взаимодействие подчинены обряду и регламентированы обычаем. Вещи в крестьянском доме также обладают монофункциональностью и соотносятся с конкретными сферами жизни, а некоторые рассматриваются и в неразрывной связи с домом: например, стол при продаже дома продавали вместе с ним и он переходил к новым владельцам, следовательно, сакральность стола была таковой, что ее невозможно было присвоить, отчуждая от дома. Однако в таком домашнем пространстве не В традиционной культуре повседневность служит маркером маргинальности, так как задает более жесткую нормативность, формат культурной нормальности, нежели современная культура, в которой практики индивидуации, в том числе и как практики маргинализации, в определенном смысле поощряются.

был, например, индивидуализирован сон – и речи не могло идти о персональном месте для сна и о персональной кровати. Индивидуализация сна тесно связана с ростом самосознания каждого отдельного человека и свидетельствует о его выходе за рамки родового самоощущения.

Именно доступность для каждого отдельного человека ежедневных повседневных благ, предоставление ему частного повседневного пространства сформировали, по мнению Э. Канетти, современный тип человека, именуемого массовым, – человека, мировоззрение которого представляет причудливый микс весьма поверхностного научного видения реальности и нерефлексируемого повседневного опыта.

Очевидно, что традиционной бинарности мужского и женского в современной культуре и повседневности уже не существует. Некоторые исследователи говорят о номинальности и иллюзорности таких изменений, игнорируя очевидное положение вещей:

женщина больше не погружена целиком в домашнее пространство, которое прежде рассматривалось полностью как ее епархия26;

более того, традиционная связь женщины с домашним очагом и кухней также деконструирована;

СМИ как глянцевый образец ценностной ориентации общества эксплуатируют, выражаясь языком юнгианской психологии, внутреннего анимуса женского архетипического, ориентируя его на активность, завоевания и достижения (разве что специфичен формат такого дискурса: он ни в коем случае не демонстративен, звуча скорее как «соблазняй и манипулируй», нежели как откровенное «действуй», более соответствующее мужским стратегиям существования);

женщина успешно проявляет себя во многих областях дотоле мужской активности, может быть, редко добиваясь выдающихся достижений, но такого рода тип успешности обладает удивительно стабилизирующими, усредняющими свойствами, и потому так необходим обществу.

Одной из социальных задач феминизма и являлось освобождение женщины от детерминации повседневными практиками, домом, которые в традиционной культуре рассматривались как единственно возможное средство конструирования ее идентичности и реализации. Модификация домашнего пространства в качества высокотехнологичной среды обитания, пищевая индустрия, возможность женщины приобрести определенную степень власти над своей биологией благодаря фармацевтическому прогрессу — все эти факторы санкционировали процессы изменений традиционной гендерной организации культуры и общества.

Так, женское уже невозможно напрямую связать с повседневным бытием – женщина вышла за его рамки, в некоторой степени экстраполировав его специфику на внеповседневные сферы бытия.

Повседневный тип труда, которым была занята женщина, отличается тем, что обусловлен необходимостью удовлетворять ежедневные потребности, постоянно воспроизводимые в настоящем моменте. В таком труде невозможен долговременный отчужденный результат, который будет вынесен за рамки повседневности и закреплен в социальных институтах. Цель повседневного труда по мере ее достижения тут же поглощается ненасытностью настоящего момента, потому что для того, чтобы цель труда была достигнута, мир как объект трудовой деятельности, как обрабатываемое должен находиться на более низкой онтологической ступени, нежели сам трудящийся. Повседневность же, допуская разный онтологический статус существ, сохраняет единый онтологический уровень для всех, поэтому воспринимается универсальным пространством сосуществования (в этом смысле она являлась и является своеобразным стоком для всякого рода маргинальных форм культуры). Повседневность задает параметры строгой нормативности и нормальности (вывод о том, что кто-то сошел с ума, явно означает, что этот кто-то попал в мир, больше не являющийся общим миром объединяющей всех повседневности), но одновременно она и «осадок существования, наполняющий наши мусоросборники и кладбища, заваль и хлам жизни»27. Амбивалентность повседневности задает и присущую ей диалогичную форму коммуникации, которая является несомненной ценностью для современной культуры после многовекового диктата монологичного разума.

Существенное значение в изменение характера современной повседневности внес стремительный рост городов, которые воспринимаются центрами мира и, несомненно, воплощают в себе новый тип повседневности. Традиционная повседневность также знала город, но следующий этап эволюции города – мировой город – связан именно с новым типом повседневности, с постмодернистскими изменениями в культуре (развитие топосности повседневного пространства можно усмотреть как эволюцию: дом – город – мировой город – виртуальный город). Эти изменения выразились в той поливариативности разнообразнейших форм существования, которые презентирует современный мировой город.



Б.В. Марков называет Нью-Йорк типичным мировым городом современности, выделяя следующие его характеристики: невероятный темп движения, наглядную мультикультурность пространства (очевидное Бланшо, М. Язык будней / М. Бланшо // Искусство кино. – 1995. – №10. – С. 153.

мирное сосуществование не только представителей разных национальностей, но и разных типов людей), отсутствие артикулированной речи (последняя как раз видится подтверждением наррации).

В связи с этим резонен вопрос: что в пространстве мирового города обеспечивает относительно бесконфликтное сосуществование такого антропологического разнообразия, которое ранее (еще столетие назад) было источником серьезных конфликтов? Ответ на этот вопрос в данном контексте один: новый тип повседневности, которая в онтологическом плане сузилась, претерпев технократическое преобразование, но в коммуникационном аспекте расширилась, задав культуре в целом те параметры примирения и сосуществования противоположностей, которые ранее и были достоянием повседневного топоса существования.

В этом смысле мировой город, несмотря ни на что, переполнен звучанием повседневного, вовлекая своих жителей в сам процесс бытийствования, которое не требует никаких подтверждений от иных, более высоких форм культуры.

Мировой город породил и новую топографию, вернее, деконструировал старую. Улицы многих старых, «классических» городов исходили из единого центра, повторяя топографию характерного для них типа культуры, выражающегося через культурное ядро (императивная и ведущая система ценностей) и культурную периферию (маргинальные состояния, субъекты, события). Такая гомогенная топография преодолена в видимой гетерогенности современного города, где культурные артефакты прошлого, насыщенные исторической памятью, соседствуют с промышленными предприятиями и бизнес-центрами, где каждый день происходит встреча разных культур и разных стилей существования.

Такого рода гетерогенность совпадает с распространенным (в антропологии города) сравнением тела города с телом женщины (аналогии города с женским телом существуют не только в культурологической, но и в художественной литературе, что понятно – женская телесность носит объектный характер, таинственна, гетерогенна). Таким образом, очевидно, что утверждение традиционно женских ценностей в современной культуре окончательно изменило ее облик, оказав существенное влияние и на повседневность. В этом плане мировой город является репрезентативным пространством повседневности в гораздо большей степени, нежели местом сосредоточия культурных артефактов, свидетельствующих о трансцендентной, духовной природе человека.

Когда мы обозначаем мировой город как ступень в эволюции дома, возникает резонный вопрос: а что же сам дом, он же не может упраздниться?! Каким бы очарованием не обладали пространства мировых городов, они не могут заменить человеку крыши над головой – его собственного дома (взятого в любом формате – загородного дома на земле или городской квартиры). Дом непосредственно связан с телесностью человека и аутентично воссоздает ее структуру, продлевая, достраивая и защищая ее. Домашнее пространство является промежуточным между человеком и внешней, природной средой его обитания. Традиционный дом четко выдерживал разделение на свое и чужое, двор вокруг дома выступал промежуточным пространством между своим и чужим.

С ростом городов границы дома оказались связаны с границами города, а городская среда во многих смыслах становится «двором» – по-настоящему чужая территория начинается, как правило, за городскими стенами.

Исследователи города с удовольствием пишут о бездомности и заброшенности в городе, что, видимо, не совсем соответствует истинному положению дел. Город вынужденно модифицирует дом, включая его в свой состав и одновременно видоизменяя его и структурно, и функционально, и этим самым рождает новые техники существования, которые особенно очевидны по контрасту, – т.е. при резкой смене среды обитания, к примеру, деревенской на городскую. Эти техники уже исключают навыки взаимодействия человека с природой, включая, наоборот, навыки коммуникации с миром вещей. Действительно, экзистенциальный выбор между забвением и пониманием для современного человека выглядит скорее как выбор между «иметь» или «быть». Мир вещей провоцирует, прежде всего, «иметь», тем более что социальные практики все более конструируют идентичность человека именно через «иметь», вменяя в его обязанность наращивание объемов количественного, но где-то и качественного обладания. Специфика вещной природы в том, что вещь нуждается в хозяине, в том, кто может любым способом (номинально, функционально, символически и т.д.) включить вещь в пространство своего самоотношения, сделав ее отражением простраивания собственной идентичности. На это уходят онтологические ресурсы человека – недаром все аскетические учения, ориентирующиеся на духовное совершенствование человека, были против идеи обладания многочисленными продуктами производства мира мирского.

В традиционном доме человек тоже окружен вещами, но его отношения с ними носят несколько иной характер – морального свойства.

Эти вещи – результат труда, адаптирования природы к человеческим потребностям, причем сама возможность получить этот результат связана не с насилием над природой, а, скорее, с ее дарующими аспектами.

Поэтому можно утверждать, что вещи традиционного дома суть дары мира, природного прежде всего мира, человеку. Это и задает соответствующую моральную перспективу коммуникации человек-вещь в повседневности традиционного типа.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 49 |
 








 
© 2013 www.knigi.konflib.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.