WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 49 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 35 ] --

Феномен голода узника ГУЛАГа, красноречиво освещенный в прозе В. Шаламова и в воспоминаниях жертв репрессий, представляет собой не просто колоссальную боль существования, которую претерпевает разорванное, умирающее в своей длящейся несамотождественности тело, но и опыт невозможности удовлетвориться тоталитарной властью, невозможность наполниться ею, переварить ее: в ситуации голода производится абсурдный переворот – тот, кого тоталитарная власть кормила (по отношению к кому исполняла кормовую функцию в качестве своего приоритетного функционала), становится пищей для нее. Происходит пищевой круговорот Строго говоря, кулинарное тело тоталитарной власти представлено разными ипостасями – как уже было отмечено выше, для номенклатурщика оно может являться избыточным, и даже отравляющим в своей избыточности, а для заключенного является нулевым, следовательно, и возможность сохранения его телесности также сводится к минимуму. Выбор властью определенного пищевого режима служит одним из главных факторов ее отличения себя от народа. В Древнем Риме становление олигархии вместо республики сопровождалось и созданием режима питания, максимизирующего удовольствие: «Почти до конца Пунических войн господа делили трапезу со слугами: все ели за одним столом простую пищу. Преимущественно это была зелень и бобовые растения и кисель из пшеничной муки, часто заменявший хлеб. Среди сохранившихся фрагментов ученого и писателя Варрона (I в. до н. э.) имеется упоминание о царивших в раннем Риме вкусах: «У дедов и прадедов хоть слова и дышали чесноком и луком, но высок у них был дух!». Однако вскоре после завоевания Греции и Малой Азии в Рим и Италию широким потоком потекли богатства и яства»300. Ж. Ле Гофф также отмечает, что, как только власть получает возможность позиционировать себя с позиции интенсификации удовольствия, первое, с чего она начинает, – это гастрономия, как будто она хочет сказать, что отныне, самое лучшее, деликатесное и максимально разнящееся со столом простого человека будет составлять ее основу и подчеркнет степень ее отличия от этого простого человека, а следовательно, ее возможность и способность им управлять.

Миронов, В. Древний Рим / В. Миронов. – М.: Вече, 2007. – С. 350.

Часть V. Культура еды сталинской эпохи Проект советской гастрономической культуры, призванный участвовать в создании нового человека, базировался на идеализированных представлениях о возможностях реорганизации повседневности, обозначенных в первые постреволюционные годы и известных истории советской культуры под названием «революции быта». Наша цель301 связана не только со структурированием дискурса, изложенного в проектных заявлениях эпохи, как правило, источником здесь служат средства массовой информации302 того времени, а также популяризированные заявления активно участвующих в общественной жизни и формирующих идеологический дискурс А.М. Коллонтай, А.В.

Луначарского, статьи и книги активных пропагандистов реформы гастрономической культуры М. Зариной, И.П. Кожаного; но и с выводами, которые можно сделать на основе исторических и социологических исследований социальной политики 1920–1930-х гг., социально-исторического анализа повседневности сталинской эпохи303.

Разница между проектом и реальностью здесь точнейшим образом отражает специфику мировоззрения советского человека, которая в отношении искусства получила название метода социалистического реализма – советский человек не имел возможности объективного видения реальности304, так как идеология его существования Единственная попытка философской рефлексии проекта революционных преобразований гастрономических практик этого времени принадлежит отечественному исследователю С.А. Кириленко. В статье «Культурная унификация в сфере питания как отражение функционализации телесного опыта» автор советскую гастрономическую политику рассматривает с точки зрения формирования нового, востребованного телесного габитуса, прежде всего здорового и функционального. Работа финского ученого Ю.

Гронова «Икра с шампанским: публичная роскошь и идеалы хорошей жизни сталинского времени» обычно (и совершенно закономерно) обозначается как исследование, посвященное гастрономическим практикам сталинской эпохи, однако нельзя забывать, что период времени, там рассматриваемый, – это 1935–1940 гг. – период так называемой розовой жизни по-советски. Хронологически это третий, самый последний этап тоталитарной трансформации гастрономической культуры.

Журналы «Работница», «Коммунистка», «Общественница» 1920–1930-х гг.

Н. Лебина, Ш. Фицпатрик, Г.В. Андреевский.

предполагала ее специфицированное в ряде мифологем305 видение в качестве уже преобразованной, особой, советской реальности. Таким образом, и темпоральная структура жизнь оказывалась искаженной 306 – основное, положительно оцениваемое содержание жизни связывалось не с настоящим, а с близлежащим коммунистическим будущим. В таких условиях повседневная жизнь, наиболее тесно связанная с бытием здесь и сейчас, упразднялась – трансформировалась в структуру властного контроля, интегрированного непосредственно в телесное пространство человека.

Пищевая политика сталинского времени предполагала полную аскетизацию гастрономических практик, с целью отчуждения индивидуального желания307 в пользу желания коллективного, презентированного как желание тоталитарной власти. Подобная аскетизация не могла быть слишком долгим процессом по времени, поэтому в качестве баланса ей была солидарна особая гастрономическая мифология СССР, представленная впервые в «Книге о вкусной и здоровой пище» 1939 г. издания308. Одновременно, в 1930-х гг. нарком Это особенность всякой утопии: в проект реконструкции телесности на тоталитарный манер обязательно входят изменения в органах восприятия, дающие магическую способность видеть мир по-другому – далее мы увидим, что такая способность, роднящая тоталитарного человека со сказочным героем, который переживает алхимические телесные трансформации в ходе исполнения своих героических обязательств, появляется в процессе отчуждения индивидуальной телесности в пользу телесности коллективной. Следует предположить, что исследования в области тоталитарной антропологии обнаружили бы немало архетипических констант в своем объекте.



Об этой спецификации удачно пишет Ш. Фицпатрик, систематизируя основные мифы как 1) миф о «светлом будущем», 2) миф «Долой отсталость», 3) миф «Если завтра война». Можно предположить, что система мифологем на этом далеко не исчерпана, дополнительной и важной мифологемой здесь является миф о гастрономическом изобилии, символизирующий экстатическое потребление коллективной социалистической телесности, построившей светлое будущее.

Что оказывало непосредственное влияние на то, что человек, будучи лишенной индивидуальной телесности, бытийствовал исключительно в ее коллективной ипостаси.

Связанного как с желанием бытийствования вообще, так и с индивидуальным выбором определенных форм бытийствования. Онтология желания представлена нехваткой, которую человек стремится восполнить. Тоталитарная власть структурирует свое бытие в качестве: 1) абсолютного объекта желания, в дискурсе движения к которому и выстраивается жизнь субъекта тоталитарного общества; и 2) как бесконечно желающая и интенсифицирующая свое желание посредством отчуждения такового у рядового человека.

Необходимо специально обратить внимание именно на это, первое издание книги, так как последующие, осуществленные уже в самом конце сталинской эпохи и начале хрущевской оттепели (1953 и 1955 гг. соответственно) были уже определенно обращены к пищевой промышленности А.И. Микоян развернул кампанию по широкому производству консервированных продуктов и полуфабрикатов с целью, прежде всего, продемонстрировать, что Советский Союз может и должен не отставать от Запада в отношении пищевых технологий 309. Советскому человеку нужны были образцы новой жизни, понятные для него не только умозрительно, но и на уровне телесного габитуса. Но аскетичность и дефицитарность остаются главными характеристиками гастрономических практик рядового советского гражданина, который во второй половине 1930-х гг. существовал с сознанием некоего гастрономического изобилия, вопервых, сосредоточенного в больших городах, прежде всего, в Москве ; во-вторых, наступающего где-то в очень близком будущем 311.

Отдельной темой здесь выступают гастрономические перверсии тоталитарной власти, которые можно назвать тоталитарным пиром312.

советской женщине – хозяйке, которой надлежало возвратить себе место на кухне, куда она должна была вернуться, частично покинув общественное производство и вновь обретя отобранное у нее государством гастрономическое авторство. Таким образом. как повседневности начала возвращаться ее традиционная роль, так и человеку стало возвращаться право на частную жизнь, право на удовольствие и реализацию собственного желания.

А.И. Микоян, нарком пищевой промышленности СССР, после визита в Америку, где ознакомился с новинками местной пищевой промышленности, пытался внедрить их и в Советском Союзе, но на особый, социалистический манер. Поскольку гастрономическая история сталинского времени построена на полемике с гастрономической культурой Запада, то тем более впечатляет возможность для А.И. Микояна предпринимать действия, ориентируясь на западные образцы.

Особый статус Москвы связан не только с территориальным устройством страны, но и с ее специфической ролью как столицы тоталитарной империи, которой она была долгое время, когда в ней сосредоточивалось изобилие, недоступное для всех остальных жителей.

Очевидно, что для тоталитарного общества это близкое будущее есть лишь иллюзия, в которую как в реальность могут попасть лишь наиболее преданные ему и по существу отвечающие его задачам.

Если обратиться к визуальным источникам – иллюстративному оформлению кулинарных книг послевоенного времени (так как предвоенная эпоха может похвастаться лишь первым изданием «Книги о вкусной и здоровой пище»), то поражает сходство праздничных блюд и тоталитарной архитектуры – и то, и другое оказывается подавляющим человека и непригодным для какой-либо ассимиляции его телесностью. Ф.

Серс рассматривает тоталитарную архитектуру как воздействующую на человека посредством искушения (одной из главных форм функционирования зла). В искушении человеку предлагается нечто как пробуждающее и наиболее аутентично репрезентирующее его онтологию, но на самом деле получающее доступ к использованию его бесценных онтологических ресурсов. Структура тоталитарного искушения характерна не только для архитектуры, но и для гастрономической культуры тоталитарного общества. Поэтому символика пира, праздника гастрономического Проект заявленной реконструкции повседневных практик, прежде всего гастрономических, был начат в постреволюционный период и закончен в конце 1920-х гг. вместе с завершением НЭПа, так как с началом 1930-х гг. этот проект уже кристаллизовался в тоталитарную культуру еды (с выраженным обобществленным и дефицитарным характером), обеспечившую тоталитарной власти возможность полной реконструкции человека, а также ставшую еще одним средством утопического бинарного кодирования реальности: на реальность действительную – существующую внутри утопии, и реальность ложную – расположенную вне утопии. При анализе проекта революции быта возникает проблема демаркации его идеологической стороны – того, как позиционировалось внедрение этого проекта и к каким замечательным результатам он должен был привести, с одной стороны, и реальных процессов реорганизации повседневности и практик потребления пищи, с другой.



Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 49 |
 








 
© 2013 www.knigi.konflib.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.