WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 49 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 34 ] --

Бессознательный механизм функционирования тоталитарного режима заключается в поощрении производства вины290, делающей индивида уязвимым, доступным для тоталитарной власти 291. Специфика сталинского тоталитаризма292 заключалась в массовом заражении виной – причем вина проецировалась не на внешнего Другого, а на Очевидно, следует противопоставить и сравнить производство желания тоталитарной властью и производство вины ее гражданином – эти процессы взаимодетерминируют друг друга. Чувство вины должно внедряться и сопровождать человека, видоизменяя его онтологию, настолько, насколько он разводит траектории собственного желания и желания тоталитарной власти; потому что в экстремально (положительно, в данном случае) понимаемой тоталитарной субъективности собственное желание должно отсутствовать вовсе — оно заменяется желанием власти, что, кстати, предполагает и неизбежную трансформацию гендерных структур (и гастрономического) эпохи.

И.А. Жеребкина в исследовании «Лиля Брик: женская сексуальность в эпоху сталинского террора» как раз и пишет о парадоксальной неуязвимости Лили Брик от сталинского режима ввиду того, что эта персона была по-настоящему свободна от вины (в этом смысле онтология модели сверхчеловека Ф. Ницше видится как абсолютно очищенная от всех возможных прививок вины).

внутреннего. Образ внутреннего врага, на экстериоризацию 293 которого которого в-принципе и был направлен сталинский террор, поддерживался различными практиками, и не только повседневными 294.

Основной механизм функционирования вины в данных условиях – это сама возможность утаивания, пусть даже и бессознательного, любого частного желания, а не отчуждения его в пользу тоталитарной власти, которая постоянно подчеркивала необходимость благодарности индивида ей за все, что она дала человеку – образование, культурность и т.д. Следует предположить, что, какими бы благими ни были эти дары, они не представляли никакой ценности сами по себе, потому что их главная скрытая цель – это инициация такого масштабного чувства вины за их получение, которое бы способствовало абсолютному отчуждению частного желания в пользу власти.

Но нас интересует именно гастрономический механизм репрессирования, который, как уже было сказано, устанавливает наиболее тесную, интимную связь человека и власти на уровне ее проникновения во внутреннее пространство субъекта. В этом плане, гастрономическую практику, достигшую экстремума дефицитарности, можно назвать наилучшим пыточным механизмом, некоторое неудобство которого для палача заключается в его достаточно долговременно достигаемой эффективности, в отличие от мгновенного проникновения в телесность: «Человеческое тело вступает в механизмы власти, которые тщательно обрабатывают его, разрушают порядок и собирают заново»295.

Как верно было замечено Ш. Фицпатрик, основной задачей тоталитарной власти является распределение ресурсов. Прежде всего, ресурса пищи как эффективного механизма управления, поэтому, несмотря на уже обозначенную ранее дефицитарность тоталитарной пищи и общественный формат трапезы как приоритетный, Несмотря на то, что мы говорим об общих механизмах воспроизведения тоталитарности, безусловно, существуют сугубо индивидуальные характеристики ее воплощения в конкретных исторических и социальных обстоятельствах.

Если экстериоризация удавалась, человек отправлялся в лагерь; или человек вообще мог не подвергаться экстериоризации, так как не был заподозрен в вине – он оказывался чист перед властью, которая посчитала, что данный субъект не оставил в себе своего частного желания и уже не является для нее объектом изъятия означенного онтологического ресурса.

Хотя на гастрономическом уровне порядок производства и поддержания вины инициировался вполне известным исторически и наиболее доступным власти способом – голодом. Поскольку существовал маркер наличия/отсутствия вменяемой вины посредством доступа к продовольственному пайку.

Фуко, М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / М. Фуко. — М.: Ad Marginem, 1999. — С. 201.

гастрономические практики в тоталитарном обществе имеют более богатый семантический план:

они формируют способность к интроекции окружающего мира;

символически они лишают индивида зубов, так как зубы являются основной формой презентации агрессии, которую купирует тоталитарная власть;

пища перенасыщена ее символическим содержанием – является средством пропаганды;

количество и качество пищи едва удовлетворяет биологический голод, в то время как призраки изобилия как презентирующие счастливое, пока еще только строящееся будущее, зовуще маячат перед человеком, являясь очередной формой тоталитарной лжи;

продукты питания являются дефицитными по существу – и не какие-то специальные продукты, а все, включая хлеб;

поощряется коллективный формат трапезы;

квинтэссенция тоталитарной еды – это испытание лагерной пищей;

по сути, постоянное искушение едой – как тем, чего нет, но тем, что будет;

Ф. Серс296 использует понятие обольщения, или, что то же самое, искушения, в дискурсе размышлений о природе тоталитарной утопии 297.

Эти размышления помогают понять и тоталитарные практики в сфере культуры еды, так как сам механизм обольщения носит универсальный характер298. Существенным признаком обольщения является мечта – мечта о пище означает интериоризацию той прекрасной еды, которая наконец изменит состав телесности советского человека таким образом, что он наяву окажется в сулимом ему коммунистическом будущем.



Кулинарное тело власти всегда репрезентировали пиры – не только многообразие блюд отличало пиры знати, и не только Серс, Ф. Тоталитаризм и авангард / Ф. Серс. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 336 с.

М. Казаков свой фильм, посвященный деятельности НКВД и Союза возвращения на Родину, когда множество беженцев от советской власти, ностальгировавших по России, были возвращены в СССР и уничтожены или сосланы, назвал, и не случайно, «Очарование зла».

Ведь в задачи применения тоталитарной власти механизм открытого насилия как приоритетный и явный, вовсе не входит – он, скорее, является дополнительным по отношению к обольщению.

дороговизна и экзотичность продуктов, непременным условием пира являлась его застольная архитектура. К примеру, в России XVII в. на пирах знати стремились к грандиозности и помпезности подаваемых блюд: если приготавливалось тело животного, то наиболее больших размеров; на столе сооружались фантастические фигуры и дворцы, своим внешним великолепием и размахом превосходящие физические размеры самих пирующих. Подобная тенденция к масштабу и грандиозности отличала статусные застолья: чем выше вверх по иерархической лестнице власти, тем больше и замысловатее ее кулинарная репрезентация на пиру.

Можно говорить об особой архитектуре пиршественного стола – презентированная таким образом пища словно говорит пирующему о невозможности ее потребления. Если то, что съедается, становится предметом власти, то таким образом власть давала понять, что на телесном уровне она не может стать питающим субстратом для телесности пирующего, она призвана подавлять и дисциплинировать, но никак не удовлетворять аппетит; более того, она неспособна вызвать аппетит – подобный масштаб пищи уже на визуальном уровне деконструирует идентичность едока.

Семантика тоталитарной архитектуры, выраженная Ф. Арьесом в терминах онтологии соблазна, полностью соотносится и с кулинарной архитектурой пиршественного стола власти – презентированный простому смертному, он демонстрирует то тайное послание власти, которое трудно проговорить в идеологическом дискурсе, адресованном сознанию, но которое отлично читается телом, органично воспринимающим любые кулинарные и гастрономические тексты.

Изобилие пира демонстрирует также ту пищу, которую может съесть власть. Если грандиозность блюда репрессивна по отношению к обычному человеку, то она, эта грандиозность, вполне приемлема для власти. Пресловутое блюдо из соловьиных язычков, подаваемое на Лукулловых пирах, с точки зрения здравого смысла кажется абсурдным. Но оно совсем не абсурдно для того, чтобы стать телом и языком власти, которая демонстрирует свои масштабы как неограниченные человеческой логикой. Необычность и многообразие, а также неподъемное количество блюд означает неограниченный рост идентичности власти, ее колоссальную способность к интеграции и переработке иного, которое переставало быть собой и становилось внутренним содержанием власти.

Еще одним инструментом дисциплинирования телесности является голод – по сути, антигастрономическая практика, несущая в себе множество смыслов, востребованных в той или иной ситуации. Онтология голода, как ее рассматривал Э. Левинас, сводится к зову, происходящему из несамотождественности человека, который ищет Другого, чтобы во взаимодействии с ним обрести полноту бытия. В терминологии Ж. Лакана, в качестве голода выступает нехватка, инициированная изначальной травмой индивида – такой травмой, которая, как бы не была разъяснена психоаналитическими средствами, по сути своей является неизбежно присущей онтологической структуре человека.

Нехватка ведет к появлению желания, предметом которого может выступать что угодно, обещающее восполнение нехватки. С такой точки зрения представляется весьма интересным объяснить необходимость дефицитарности гастрономических практик эпохи сталинского террора и, конечно же, сопровождающий дефицит феномен голода как настойчивый спутник существования человека в то трагическое время: «Идея о том, что зависимость от мира материального осуществляется через еду, универсальна во всех культурах. Поэтому большинство культов, так или иначе связанных с общением с миром предков, с миром мертвых, с миром нематериальным, требуют подготовки к этому общению с помощью голода»299.

Единственным источником желания для тоталитарного субъекта должна являться Добровольская, М.В. Человек и его пища / М.В. Добровольская. – М.: Научный мир, 2005. – С. 262.

тоталитарная власть, в сталинскую эпоху репрезентированная в лице вождя. Однако власти не нужен мертвый субъект, власти нужен живой человек, способный эффективно выполнять ее задачи. Поэтому тоталитарная власть определяет степень накормленности в зависимости от степени нужности индивида ей, и в зависимости от наличествующего у него чувства вины за ту составляющую желания, которая направлена не на тоталитарную власть, а на самого себя. Степень накормленности, условно, конечно, может определяться по шкале: изобилие гастрономических практик партийной элиты – относительный дефицит и дефицит трудового народа – голод заключенных.

Голод заключенного, а точнее, переживаемая им пытка голодом, утрировал ситуацию его вины, которая, как бы ни была артикулирована, всегда сводилась к вине за то, что тоталитарная власть не переживалась им в качестве абсолютного объекта желания и, соответственно, в качестве абсолютного ликивидатора его онтологической нехватки.



Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 49 |