WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 49 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 30 ] --

гастрономической сферы стала уже означенная возможность абсолютного контроля со стороны тоталитарной власти, а также непосредственное, на уровне телесного габитуса, ее внедрение в индивида. В этом отличие и специфика обобществления гастрономической сферы, которое проходило под известным лозунгом: «Долой кухонное рабство!» – если обобществление иных, помимо гастрономической, сфер повседневной жизни способствовало формированию дополнительных структур взаимного (горизонтального), а не только со стороны власти (вертикального) надзора, то именно обобществление гастрономического пространства делает возможным непосредственную инсталляцию желания власти в тело советского гражданина. Мы предполагаем, что именно эта цель, никак не артикулированная не только в официальном идеологическом дискурсе, но и на уровне самосознания власти, и являлась приоритетной для революции быта в советской России 1920-х гг., так как только таким образом власть смогла получить доступ к ресурсам индивидуального бессознательного и частного желания, и, отчуждая их в свою пользу, сформировать свой собственный потенциал способности бесконечно желать. Поскольку производство желания является женским онтологическим приоритетом, то контроль над гастрономическими практиками, которые, как это было показано выше, являются преимущественно женскими, позволил тоталитарной власти присвоить себе функцию производства желания. Таким образом, в отличие от всех остальных видов власти, тоталитарная власть носит абсолютно феминную природу производства желания – желание тоталитарной власти советского образца 1920–1930-х гг. было инвестировано в Часть III. Гастрономический потенциал культуры индустриализации страны, действительно давшими результат при изначальной ресурсной нищете. Итак, опыт революции на «кухне» советского человека показателен для демонстрации как важности гастрономических и кулинарных практик в социальном и культурном пространствах, так и того факта, что разрушение привычных, как правило, традиционных, структур этих практик не может носить случайный по отношению к основным социокультурным векторам характер, наоборот, регистрирует их аксиологическую топографию.

Еще одним фактором, способствующим деконструкции домашней кухни в XX в., стал бурный рост пищевых технологий, и, пищевой промышленности соответственно. Мечты человека о контроле над голодом, об управлении временным ресурсом существования продуктов, как правило, недолгим в их природном варианте, но многократно продлеваемом вследствие технологического воздействия и химической обработки, об избавлении от зачастую утомительного процесса приготовления обеда-ужина, о доступности пищевого разнообразия – эти мечты стали реальностью благодаря достижениям пищевой индустрии. В определенном смысле она заняла место хозяйки на кухне и стала истинным автором-инициатором формирования кулинарного тела современной культуры. Очевидным представляется изменение соотношения внутренней пищи и внешней239, для урбанистической культуры гораздо более актуальной, поэтому масштабно представленной и востребованной. Преобладание внешней кухни связано с обстоятельством занятости женщины в общественных сферах реализации, где она преимущественно бытийствует, покинув внутреннюю кухню и отдав последнюю на откуп пищевой индустрии. Так, пищевая индустрия гораздо более, нежели домашняя хозяйка, участвует в приготовлении пищи современного человека. В этом смысле она олицетворяет ту власть желания, которая в традиционной культуре принадлежала женщине и механизм отчуждения которой в пользу тоталитарной власти был уже рассмотрен нами выше. Если тоталитарная власть отчуждала частное желание через дефицит, истощая кулинарное тело культуры, насильно отбирая желание, то пищевая индустрия делает это не через дефицит, а, наоборот, посредством рекламируемого изобилия. Образы изобилия, которые традиционно имели Пища внешняя воплощена в публичных пространствах трапезы: от разнообразных заведений быстрого питания до ресторанов, предлагающих образцы высокой кухни.

выраженный гастрономический контекст, остаются такими и в современном обществе потребления, которое упреждает все возможные желания, предлагая веер возможностей их реализации.

Реклама продуктов обслуживает интересы пищевой индустрии, инициирующей создание все более разнообразных и новых видов пищи, содержание которых является пустотным, в то время как форма, посредством чего осуществляется их продажа, становится все более изощренной, в зависимости, конечно, от целевой аудитории. Так, посредством соблазна пустой формы, которой поддается потребитель, происходит процесс обмена его онтологических ресурсов на фальшь утоления поверхностного потребленческого голода240. Это утверждение верно в отношении потребления всего вообще, но наиболее актуально все-таки в отношении потребления пищи. Если женщина как хозяйка на внутренней кухне, как автор повседневной еды моделировала кулинарное и гастрономическое пространство в рамках репрезентации себя через жертву-желание; то пищевая индустрия моделирует кулинарное и гастрономическое пространство в рамках бинарности соблазн-пустота. Иначе говоря, ведомый голодом, потребитель еды соблазняется заманчивой формой и получает пустоту в качестве пищи для своей телесной, и не только, идентичности, а платит за это истощением онтологических ресурсов.

Уже произошедшие изменения и еще грядущие трансформации как кулинарного тела культуры, так и его гастрономического кода неотвратимо изменят облик культуры и идентичность человека, скорее всего, сейчас это даже сложно спрогнозировать, но «остается надеяться, что для каждого отдельного случая когданибудь удастся выяснить, каким образом кулинария является языком, непроизвольно отражающим устройство данного общества или, по крайней мере, выявляющим противоречия, в которых общество не отдает себе отчета»241.



Если обратиться к онтологии соблазна, то очевидно, что соблазняющее действительно пленяется чем-то истинным в соблазняемом (т.е. онтологическими ресурсами соблазняемого), но всегда предлагает ему обманку, посредством которой должен осуществиться процесс присвоения этих искомых ресурсов соблазняющим.

Леви-Строс, К. Мифологики: происхождение застольных обычаев / К. ЛевиСтрос. – М.: ИД «Флюид», 2007. – С. 377.

Часть III. Гастрономический потенциал культуры Часть IV. Тоталитарная гастрономическая культура Обращаясь к гастрономическим практикам, изложенным в известных утопических проектах, мы стремимся проследить, каким образом реконструкция культуры еды может повлиять на формирование и поддержание соответствующей модели человеческой субъективности, востребованной в утопии. Основная стратегия гастрономического дисциплинирования – регламентация удовольствия, чрезмерность которого, равно как и недостаточность, не только пагубно сказываются на человеке, но и приводят к негативным трансформациям его потребностей, что неизбежно ведет к социальным и экономическим проблемам. Поэтому гастрономическое не отдается в пространство его частной, а значит, стихийной и произвольной, по мысли авторов утопий, регламентации, но переходит под надзор рациональной и всеведущей внешней власти, которая способна обеспечить реализацию практик потребления пищи с точки зрения объективных, научно обоснованных и, самое главное, обеспечивающих абсолютный контроль, принципов. В ряду утопических проектов особым образом следует отметить предложенную реорганизацию гастрономического в «Новой Атлантиде» Ф. Бэкона – философ и здесь следует своей известной формуле: знание – сила, предлагая функционализировать и медикализировать пищу, которая будет обслуживать не интересы индивида, воспринимающего пищу и пространство гастрономического как сферу реализации дополнительных значений, связанных в том числе и с дискурсом частного желания, но станет, прежде всего, инструментом воспитания человека как дисциплинированной части в рамках рационализированного и следующего благой цели всеобщего.

Гастрономическое в качестве дисциплинарной практики со стороны власти видится, прежде всего, как лишенность пищи, т.е. пытка голодом, посредством которой индивидуальное сначала выводится как дефицитарное, а затем и уничтожается вовсе. Впрочем, голод выступает и экстремумом уничтожения самого гастрономического, поэтому эвристичным здесь является аналитика кормовой связи власти с индивидом, устанавливаемой для реализации телесного контакта с ним; а Фурье, Ш. Избранные сочинения / Ш. Фурье. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1954. – Т. 3. – С. 499.

также анализа гастрономических перверсий, являющихся формой утверждения и представления власти.

1. Конструирование повседневных практик потребления пищи Структуры повседневности, будучи связанными с базовыми телесными потребностями, являются инвариантными по отношению к любым историческим, социальным и культурным изменениям: меняясь содержательно, сами структуры сохраняют свой статус и значение 244.

Однако, учитывая, что повседневность одновременно претерпевает влияние двух оппозиционных процессов – преодоления повседневности и оповседневнивания и в определенной степени всегда находится на их стыке, можно предположить, что чрезмерное усиление одного из процессов все-таки вызовет и некоторую трансформацию структур повседневности, что неизбежно случается при активизации тоталитарного дискурса. Тоталитарные изменения всегда находятся в русле процессов преодоления повседневности, ведь тоталитаризм предполагает контроль245 и претендует на всеохватывающее вмешательство в частную жизнь человека с целью ее полной реконструкции, которая так тщательно сохраняется, прячась в недрах повседневного пространства. При внимательном прочтении основных утопических проектов обнаруживается, что все они предполагают, что переустройство общества и проектирование жизнеустройства нового образца влечет за собой преобразование повседневных структур и Аинса, Ф. Реконструкция утопии / Ф. Аинса. – М.: Наследие, 1999. – С. 40.

Это касается не только жизни самых разных культур и существования любых исторических типов социокультурной реальности, но и повседневности под мощным прессингом тоталитарной власти, которая всегда покушается на повседневные основания жизни. Как отмечает И. Жеребкина, в кощунственную эпоху сталинизма людям было свойственно все то же, что волнует человека в обыденной жизни и при других социальных и исторических условиях.

Идея такого контроля базируется на внедрении рационального в телесный габитус индивида, функционирование которого детерминируется желанием как главной стратегией реализации бессознательного.

гастрономического пространства, главным образом с позиций рациональности, научности246, введения дисциплинарных практик, способствующих укрощению чрезмерных страстей.



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 49 |