WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 49 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 13 ] --

Мясная пища, мыслившаяся как интенсификатор удовольствия и инициатор дополнительных потребностей, может видеться как кулинарная причина активного развития не столько культуры, сколько ее цивилизационного аспекта, потому что если культура базируется на определенном порядке удовлетворения потребностей, то цивилизация – на усилении производства потребностей и способов их удовлетворения.

Помимо прочего, отказ от мясной пищи в античности рассматривался как отказ от поощрения животной природы человеческого существа. Об этом пишет Платон в своем утопическом «Государстве», рассуждает Порфирий в трактате «О воздержании от мясной пищи». Ж.Ж. Ревель в исследовании «Кухня и культура» отмечает, что растительная пища была приоритетом древних греков, но уже в Риме, когда культура еда приобрела выраженный статусный характер и, помимо прочего, стала социальным маркером, не просто изысканные блюда, но и множество мясных блюд отражали состояние кухни богачей. Это связано прежде всего с тем, что мясо было пищей, которая должна была быть на пиршественном столе совместной трапезы богов и людей, то есть, жертвенной пищей, приготовляемой для богов. И, в самом деле, в возделывании тела земли проявляет себя начальный уровень кулинарного порядка культуры – она кормит человека-земледельца собою110; в то время как в мясной пище проявляются отголоски каннибализма – кормиться ею все равно что кормиться, в некоторой степени, равным человеку живым существом, проливать его кровь и есть его плоть. А поскольку пища есть процесс интериоризации окружающей реальности, то приоритет мясной пищи выражает хищническую природу человека – потому что человек не только есть то, что он ест, но и встраивается таким образом в моральный порядок бытия, поедая то, что ближе (животные), а не дальше (растения) от него по эволюционной лестнице111. Если вспомнить, что отказ от каннибализма (отказ от поедания себе подобного) является важнейшим, инициирующим рождение человеческой культуры и кухни событием, то очевидно, что выбор между пищей растительной и мясной – это выбор Отсюда метафизика хлеба – в нем воплощена земля-кормилица, через него телесность человека поддерживает свою первичную идентичность, именно он является субстанциональным продуктом питания.

Поскольку тяга к мясной пище была достаточно сильной, то истории европейской культуры известны многочисленные дискуссии, что же считать мясом, а что нет.

Например, водоплавающую птицу предлагалось приравнять к рыбам, лишь бы включить ее в список разрешенных продуктов. Так, статус продукта менялся в зависимости от присвоенного ему символического значения и, соответственно, включения/исключения в отношении данного пищевого режима.

между тем, чтобы есть наименее подобное человеку, или, наоборот, наиболее подобное.

Но почему этот выбор носит еще и нравственный характер? Дело в том, что само событие питания предполагает, во-первых, антропологического тела и тела природы, земли как содержащей те потенции материального, которые в теле человека и способствуют его антропологическому определению); а, во-вторых, если посмотреть на эволюцию питания, то достаточно условно, но выстраивается ряд:

каннибал – мясоед – вегетарианец. В этом ряду каждая позиция связана со степенью онтологического усилия, которое вкладывается в антропологическое самоопределение. У каннибала эта степень минимальна, у мясоеда уже больше, а у того, кто предпочитает растительную пищу, – максимальна, следует предположить.

Отсюда и разная направленность растительной и мясной пищи – пищевой режим, основанный на первой, связан с путем духовного развития, постом и очищением, а мясная пища носит статусный, как уже было сказано, и светский характер: отражая властную сторону человеческой природы, она и является пищей власти. Ф. Бродель отмечает, излагая все противоречивые моменты, существующие между злаками и мясом в эволюции питания, что статус мяса – это статус власти, которая не только подчеркивала свою значимость подобным образом, но и (продолжая мысль историка) символически позиционировала свои каннибальские интенции – существовать, опираясь на отчуждение онтологии Другого.

В свою очередь, злаки составляли основу рациона бедняков:

«Главная пища вилланов и сервов – злаки...Для большинства сервов основной пищей оставались хлеб да каша, а остальные продукты служили для них не более чем дополнением, обычно сберегаемым к праздникам»112. В то время как преимущественной пищей аристократического общества выступает мясо: «Вместо злаков они питались в основном мясом – это главное отличие их меню от крестьянского рациона. Они не ели ни лепешек, ни каш, очень мало хлеба, зато мясные блюда присутствовали в изобилии»113. Вполне очевидно, что пища выступает не только маркером социального статуса, но и способом поддерживания определенного психосоматического и мировоззренческого состояния. Именно об этом говорил Ф. Бродель, Пастуро, М. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола / М. Пастуро. – М.: Молодая гвардия, 2001. – С. 43.

утверждая, что эмпирические наблюдения во все времена доказывали, что у мясоедов, несомненно, гораздо больше склонности к воинственному и агрессивному поведению. Таким образом, следует предположить, что, пищевой режим, выступая способом поддержания определенного мировидения и соответствующей телесной настройки, может являться и инструментом контроля.

Рождение европейской кухни принято относить к Средним векам, выделяя два основных модуса ее формирования: развитие и преобразование кулинарного тела культуры в рамках монастырской кухни и усложнение гастрономического порядка культуры, т.е. этикета трапезы (как базовой площадки коммуникаций) знатью. Последнее происходило потому, что богатые люди имели возможность не просто воспринимать трапезу как средство установления социального родства и объединения, а пищу как почти тождественный своей материальной составляющей субстрат для насыщения, а рассматривать еду как такую сферу материальной жизни, через которую можно проводить и устанавливать множество дополнительных культурных значений:



«Дворянство и буржуазия подчеркивали свою социальную особенность и при этом проявляли неослабевающую жадность до удовольствий.

Присущие им изощренность и излишества в еде породили ту форму утонченности, которая превращала прием пищи в культуру, а кухню – в гастрономию»114. Именно таким образом и появляется собственно гастрономическая культура, которая, согласно К. Леви-Стросу, обязательно включает в себя два уровня: первый как кулинарный порядок (присущий всем культурам и отличающий культуру вообще) и второй, гастрономический – уровень застольного этикета, делающий материальное и телесное проводниками символического115.

Столкновение двух моделей питания, культуры злаков и культуры мяса, Ж. Ле Гофф называет самым главным поворотным моментом в становлении европейской гастрономической культуры:

«Противостояние культуры хлеба и культуры мяса, отделявшее античных людей от варваров, сменилось новым – культуры бедных и культуры богатых, отодвинувшим старое на второй план»116.

Ле Гофф Ж. История тела в средние века / Ж. Ле Гофф, Н. Трюон. – М.: Текст, 2008. – С. 134.

Только понимая это, мы можем в принципе рассматривать гастрономическую культуру на уровне философской концептуализации, а не останавливаться на описательном уровне с некоторыми обобщенного рода выводами, свойственными тем авторам, которые рассматривали культуру еды сугубо как часть материальной культуры.

Ле Гофф Ж.История тела в средние века / Ж. Ле Гофф, Н. Трюон. — М.: Текст, 2008. – С. 134.

Актуальность архетипического образа матери-земли117 сменяется образом великого кабана, хозяина леса, который дает, в противовес матери-земле, именно мясо, добываемое не столько трудом, столько искусством охоты, которое можно рассматривать как искусство отчуждения и узаконенного воровства.

Вернемся к кулинарии. Основой европейской кулинарной культуры стала монастырская кухня. И хотя «монастырский режим питания задуман как система отказа, поста и воздержания»118, именно желание совместить нахождение в рамках ограничений и одновременное расширение возможностей вкуса и удовольствия инициировали рождение различных кулинарных форм и событий. Из всех телесных практик пища виделась как наиболее доступная и в рамках должного дисциплинирования полагаемая жизни монаха. Относительная скудость продуктов и в то же время желание сделать гастрономию маркером событийной канвы регламентированного монастырского существования заставили монахов не только изобретать новые блюда, но и скрупулезно отнестись к искусству кулинарии, совершенствуя детали.

Продукт, на который был наложен категорический запрет, – это, конечно же, мясо, ибо оно «разжигает страсти и сластолюбие... дорого стоит и поэтому противоречит обету бедности»119. Впрочем, многочисленные дискуссии, так ли это, и тоска по мясу в конечном счете сделали это запрет неоднозначным и не столь категоричным; к тому же сближение церковной и светской власти, преимущественно вегетарианского духовенства и мясоедной светской власти, обеспечило и их гастрономическое взаимовлияние. Таким образом, кулинария развивалась, включая в поле своего поиска все без исключения продукты.

Если злаки и мясо рассматривались как противоположные друг другу, то союз хлеба и вина был очевиден – вино так же, как и хлеб, можно назвать субстанциональным (в рамках европейской культуры) продуктом, так как именно трапеза хлебом и вином приоткрывала трансцендентное измерение пищи. Иначе говоря, в этом случае пища оказывалась не просто проникновением материального иного в тождественное, но иного трансцендентного порядка бытия в Данной в кулинарном плане как земля-кормилица, которая в союзе с возделывающем ее человеком рождает продукт, становящийся кулинарным телом культуры.

Мулен, Л. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (Х– ХV вв.) / Л. Мулен. – М.: Молодая гвардия, 2002. – С. 62.

Мулен, Л. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (Х– ХV вв.) / Л. Мулен. – М.: Молодая гвардия, 2002. – С. 69.

тождественное человеческое. Так, популярность и распространение употребления вина во многом объясняется его экзистенциальным значением как медиатора и способностью привнести опыт трансцендентного в обыденное существование. В христианстве вино обрело статус литургического напитка как неотъемлемой части христианской символики и традиций. В ритуале Святого причастия вино символизирует кровь Христа120. В первые века христианства, в эти времена некоторой путаницы между языческими верованиями и христианскими представлениями, фигура Иисуса Христа связывалась с культом Бахуса 121. Вино, которое «...в качестве мифологического знака отождествляется с кровью человека»122, а кровь, в свою очередь, символически воспринимается материальным субстратом души, – эта формула и сделала возможным отношение к потреблению вина как к опыту причастия божеству – через вино осуществляется трансцендирование как преодоление наличного человеческого статуса в пользу открытия божественной составляющей души; в вине телесное смыкается с духовным.

Необходимость вина для литургии сделало монахов и «отцами виноградарства»123. Распространение вина в Западной Европе, санкционированное и одобренное христианством, в качестве негативного последствия имело то, что верующие стали слишком много пить, и хотя видные деятели церкви и клеймили пьянство, существовало убеждение, что физическое и эмоциональное состояние, вызываемое вином, было тесно связано и с духовным просветлением. Существовало даже понятие трезвого опьянения для описания духовного блаженства, достигаемого благочестивыми людьми уже без помощи вина.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 49 |
 








 
© 2013 www.knigi.konflib.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.